1984
Шрифт:
Ни одно слово в Лексиконе B не было идеологически нейтральным. Огромное множество составляли эвфемизмы. Например, такие слова, как лаград (лагерь радости, он же каторжный лагерь) или Минимир (Министерство мира, оно же Министерство войны), означали свою почти полную противоположность. С другой стороны, некоторые слова отражали откровенное и презрительное понимание подлинной природы общества Океании. Возьмем для примера слово пролпит, обозначавшее грубые развлечения и псевдоновости, которыми Партия питала массы. Другие слова опять-таки были двусмысленны: с «хорошим» оттенком применительно к Партии и с «плохим» применительно к ее врагам. Кроме того, существовало множество слов, которые на первый взгляд казались простыми сокращениями. Они получили идеологическую окраску не по смыслу, а по своей структуре.
Насколько это было достижимо, все, что имело или могло иметь хоть сколь-нибудь политическое значение, входило в Лексикон B. Названия всех организаций, сообществ, доктрин, стран, институтов и общественных зданий неукоснительно составлялись по знакомой схеме, бравшей за основу одно легко произносимое и как можно более короткое слово, сохраняя связь с исходным словосочетанием. Например, Отдел документации Министерства правды, в котором работал Уинстон Смит, назывался докот; Художественный отдел – худот; Отдел телепрограмм – телот и т. д. Это делалось не только из соображений краткости. Даже в первые десятилетия двадцатого века политическую речь отличали, в числе прочего, спресованные слова и выражения. Следует также отметить, что наиболее отчетливо тенденция к использованию подобных сокращений проявилась в тоталитарных странах и организациях. Возьмем для примера такие слова, как наци, гестапо, коминтерн, инпрекорр, агитпроп. Первое время практика носила инстинктивный характер, но в новоязе она применялась целенаправленно. Было установлено, что такое сокращение названия сужает и неуловимо меняет его значение, заодно обрезая большую часть ассоциативных связей, неизбежных в ином случае. Например, слова коммунистический интернационал вызывают в сознании мозаику из образов всеобщего человеческого братства, красных флагов, баррикад, Карла Маркса и Парижской коммуны. Тогда как слово коминтерн отсылает лишь к крепко спаянной организации с четко обозначенной доктриной. Образ этого слова почти столь же однозначен и ограничен в использовании, как в случае слов стул или стол. Слово коминтерн почти не требует работы мысли, тогда как словосочетание коммунистический интернационал заставляет хотя бы на миг задуматься. Подобным же образом, ассоциации от слова Миниправ малочисленней и легче контролируются, чем те, что вызывает Министерство правды. В этом проявляется не только склонность сокращать все, что только можно, но и почти чрезмерная забота о легкости произношения.
В новоязе соображение благозвучия уступает лишь смысловой точности. Грамматическое единообразие приносилось в жертву при всякой необходимости. И не без основания, ведь политические цели требуют в первую очередь краткости и ясности, чтобы слова произносились быстро и не смущали говорящих оттенками смысла. Поэтому единообразие большей части слов Лексикона B только прибавляло им значимости. Почти неизбежно эти слова – хоромысл, Минимир, пролпит, сексфелония, лаград, Ангсоц, нутрить, мыслепол и бессчетное множество других – отличались краткостью, а ударение почти всегда падало на первый и последний слог. Все это побуждало говорить скороговоркой, отрывисто и монотонно. Как раз это и требовалось. Задача новояза заключалась в том, чтобы речь по возможности не зависела от сознания, а в особенности речь на любую тему с идеологическим подтекстом. В повседневной жизни само собой хотя бы иногда требуется думать, прежде чем что-то сказать, но если к члену Партии обращались с вопросом политического или этического свойства, он должен был выдавать правильные суждения автоматически, как пулемет – пули. Партийцев этому обучали, а новояз предоставлял почти безотказный инструментарий. Словесная текстура, грубая на слух и нарочито корявая в согласии с духом Ангсоца, еще более тому способствовала.
Как и то обстоятельство, что выбор слов был крайне невелик. Скудный по сравнению с нашим словарный запас новояза постоянно сокращался. В самом деле, новояз отличался от большинства других языков уменьшением, а не увеличением словарного запаса с каждым годом. Каждое сокращение становилось достижением, поскольку чем меньше выбор слов, тем меньше искушение задумываться. Конечная цель состояла в том, чтобы членораздельная речь возникала в гортани, минуя высшие нервные центры. Эта цель откровенно признавалась в новоязовском слове гусояз, означающем «гогочущий, как гусь». Как и многие слова Лексикона B, гусояз имел двусмысленное значение. Если гусоязили в правоверном смысле, это было не чем иным, как похвалой, и когда «Таймс» называла партийного оратора дубльплюсхор гусоязом, она тем самым делала ему лестный комплимент.
Лексикон C. Лексикон C был вспомогательным и целиком состоял из научных и технических терминов. Они напоминали сегодняшние научные термины и образовывались от тех же корней, но на них налагались обычные смысловые ограничения, отсекавшие нежелательные значения. Грамматически они подчинялись тем же правилам, что и слова двух других лексиконов. Очень немногие слова C имели хождение в повседневной или политической речи. Любой научный работник или технолог мог найти все нужные ему слова в особом перечне, посвященном его специальности, но ему редко удавалось обнаружить обрывки слов из других списков. Лишь очень немногие слова встречались во всех перечнях, и не было лексикона, определявшего функцию науки в качестве мировоззрения или метода мышления безотносительно отдельных отраслей. Более того, в новоязе не было самого слова «наука», а все его возможные значения должным образом выражались словом Ангсоц.
Из вышесказанного следует, что выражение на новоязе неправоверных мнений за исключением самого примитивного уровня, было практически невозможно. Конечно, можно было ляпнуть какую-нибудь низкопробную ересь, нечто вроде богохульства. Можно было, например, сказать: «Большой Брат нехор». Но для правоверного уха подобное заявление показалось бы не более чем самоочевидным абсурдом, который нельзя подкрепить разумными доводами из-за отсутствия нужных слов. Враждебные Ангсоцу идеи могли всплывать в сознании лишь в смутной бессловесной форме, и обозначить их можно было лишь в самых общих понятиях, клеймивших все ереси разом, не давая им определений. Теоретически использовать новояз для неправоверных целей можно было только путем незаконного перевода отдельных слов обратно на старояз. К примеру, новояз позволял сказать: «Все люди равны», но только подобно тому, как старояз говорил: «Все люди рыжие». Грамматически все верно, но это очевидная неправда, а именно, что все люди равны по росту, весу и силе. Такого понятия, как политическое равенство, больше не существовало, а значит, это вторичное значение слова «равенство» было вычищено. В 1984 году, когда старояз еще оставался нормативным средством общения, существовала теоретическая опасность, что кто-то мог вспомнить исходные значения слов, пользуясь новоязом. Но на практике любому человеку, укорененному в двоемыслии, несложно было этого избежать, а через пару поколений предполагалось, что сама возможность такой опасности исчезнет. Человек, не знавший с рождения другого языка кроме новояза, не мог подумать, что «равенство» когда-то имело вторичное значение политического равенства или что свобода могла быть интеллектуальной, так же как человек, никогда не слышавший о шахматах, не мог знать о вторичных значениях слов «королева» и «ладья». Он был застрахован от многих преступлений и ошибок, просто потому что у них не было названий, а значит, они были за гранью воображения. Ожидалось также, что со временем отличительные особенности новояза станут проявляться все отчетливей: словарный запас будет неуклонно сокращаться, значения слов будут упрощаться, а возможность их ненадлежащего использования устремится к нулю.
После окончательного упразднения старояза должна была порваться последняя связь с прошлым. Историю уже давно переписали, но кое-где еще сохранялись фрагменты литературы прошлого, упущенные цензурой, а пока хоть кто-то сохранял знание старояза, сохранялась и возможность их прочесть. В будущем подобные фрагменты, даже если бы они и сохранились, стали бы непонятными и не поддающимися переводу. Перевести что-либо со старояза на новояз было невозможно, если только это не касалось какого-то технического процесса, простейшего бытового действия или чего-то, так или иначе тяготевшего к правоверности (хоромысленного, как сказали бы на новоязе). На деле это означало, что никакую книгу, написанную приблизительно до 1960 года, невозможно было перевести полностью. Дореволюционная литература могла быть предметом только идеологического перевода, когда с заменой языка заменялся и сам смысл. Возьмем для примера известный фрагмент Декларации независимости:
«Мы исходим из самоочевидных истин, что все люди сотворены равными и наделены своим творцом определенными неотъемлемыми правами, к которым принадлежат жизнь, свобода и стремление к счастью. Для защиты этих прав люди учреждают правительства, черпающие свои полномочия в согласии управляемых. Всякий раз, когда та или иная форма правительства становится губительной для этих целей, народ вправе изменить или свергнуть его и учредить новое правительство…»
Передать это на новоязе с сохранением исходного смысла не представлялось возможным. Наиболее осуществимым вариантом стало бы втиснуть весь абзац в одно слово – феломыслие. Полный перевод мог быть только идеологическим, при котором слова Джефферсона превратились бы в панегирик абсолютной власти.
Заметим, к слову, что значительную часть литературы прошлого уже переработали подобным образом. Из соображений престижа желательно было сохранить память о некоторых исторических фигурах, при этом приведя их сочинения в согласие с философией Ангсоца. Поэтому предпринимались переводы таких писателей, как Шекспир, Мильтон, Свифт, Байрон, Диккенс и некоторых других; по завершении этих трудов исходные сочинения, как и все, что сохранилось от литературы прошлого, подлежали уничтожению. Это была трудная и кропотливая работа, и ожидалось, что она завершится не ранее чем в первых десятилетиях двадцать первого века. Кроме того, имелись значительные объемы чисто прикладной литературы – обязательных технических руководств и т. п. – которые требовали аналогичного подхода. Собственно, трудоемкость предварительных работ по переводу и стала главным фактором, потребовавшим отложить окончательный переход на новояз до 2050 года.
КОНЕЦ
1949
notes
Примечания
1
Новояз был официальным языком Океании. Для сведений о его строении и этимологии см. Приложение. (Прим. авт.)
2
Палимпсест (греч. – palipmpseston – вновь соскобленный) – рукопись, написанная на пергаменте, уже бывшем в подобном употреблении.
3
Здесь и далее стихи в переводе Елены Кассировой.
4
Лингва франка (итал. Lingua franca) – это язык, который используется для всеобщей коммуникации между людьми, родными языками которых могут являться другие языки.
5
Tour de force (фр.) – подвиг, проявление силы, сложное дело.
6
Ipso facto – (лат.) в силу самого факта, само по себе.