Чтение онлайн

Вот он, истинно гламурный патриотизм Войны, куда там до него премии Кандинского! Воск на грифельной доске, белые фигурки на голубом фоне, ювелирная кукольность величия. Трое мужчин трех возрастов с голыми ногами, обняв друг друга нежно и решительно, тянут руки к матроне в диадеме-кокошнике, в тоге-сарафане, за тремя мечами, которые она сжала в кулаке как букет сухих цветов; мечи небольшие, немного игрушечные, и во всей сцене, символически изображающей народное ополчение 1812 года и единство трех русских сословий, ощутима прелестная хрупкость фарфоровых бисквитов, заставляющая Геракла Фарнезе и Аполлона Бельведерского украшать туалетные столики. Бородинская битва, представленная в виде па-де-труа воинов, кружащихся над трупом четвертого. Парень в развевающемся плаще, перепрыгивающий через сонного голого старика, раздвинувшего ноги и между ног просунувшего густую бороду, — бегство Наполеона за Неман. Босоногий стройный мужчина в обтягивающей водолазке и юбочке выше колена, одной рукой опирающийся на фашину, а на второй руке, воздетой вверх, в жесте всем известного победного древнеримского приветствия, держащий двуглавого орла так, как будто он собрался с ним на охоту, — битва при Лейпциге, 1813 год. Прелесть прото-национал-социализма, ласкающая и взгляд, и сердце.

Все это сделал элегантный денди с бежево-черного рисунка 1804 года двадцать лет спустя. Эти рельефы с их неоклассической нежностью до сих пор определяют стиль восприятия великой народной победы над Наполеоном, придавая ей балетное изящество, заставляющее забыть гарь пожаров и отмороженные уши. Федор Толстой был очень талантлив, хотя и тщателен до мелочности. Но в этой мелочности всегда было нечто большее, чем точность и аккуратность: вазы не сохраняли никаких жидкостей, треножники не курились, и лампы никогда не зажигались, но был во всей этой декоративной мишуре тайный смысл, придававший ей смертельное обаяние, ощутимое и сегодня, два века спустя.

Вот, например, толстовские птички, цветочки и землянички. Вроде бы обыкновенные обманки, но есть в них что-то гипнотизирующее, подсказывающее зрителю, что цветок, изображенный на этих акварелях больше чем цветок, и виноградины — больше чем просто фрукты. «Ветка винограда» 1817 года отнюдь не ботаническая зарисовка. Античные авторы рассказывают, что Зевксис, знаменитый художник Древней Греции, изобразил гроздь винограда столь правдиво, что птицы, обманутые изображением, слетелись его клевать. Эта история приводилась в качестве примера торжества искусства, посрамившего саму природу. Все картины Зевксиса пропали еще во времена античности, но рассказ остался, и со времени Возрождения его повторяли и повторяли все любители искусств в назидание творцам: то-то, мол, были художники, как рисовать умели, не то, что нынешнее племя. На творцов история производила впечатление, и, время от времени вспоминая ее, они пытались Зевксису подражать, как это сделал, например, Караваджо в своей «Корзине фруктов» с вываливающимися из нее зрелыми, слегка даже тронутыми гнилью, гроздьями винограда. То есть, собственно, подражать было нечему, так как виноград Зевксиса исчез, как и вообще весь виноград античности, превратившись в тлен и прах, и Караваджиева «Корзина с фруктами» не простой натюрморт, не «мертвая природа», обманка, но историческая картина. Караваджо не воспроизводит фрукты с рынка в надежде, что, подобно толпе профанов, слетится стая уличных голубей и примется долбать своими клювами. Он не делает муляж реальности для тупиц, но создает произведение для интеллектуалов, воссоздавая сцену из древней жизни: на залитой солнцем агоре собрались мудрецы в белых тогах, запустили пятерни в бороды и ахают, — а перед ними стоит картина с виноградной кистью, над ней кружится стая птиц, верещит, роняя кал и перья. Хичкок третьего века до Рождества Христова. Виноградная же кисть Зевксиса незыблема и прекрасна, доказывает превосходство искусства над жизнью, никакой она не натурализм, а большое концептуальное произведение, так же, как и «Корзина фруктов», и вслед за Зевксисом и Караваджо Федор Толстой вполне себе Кабаков, только рисует тоньше. Не будем говорить, что лучше, это не имеет никакого значения.

Или, может быть, кто-то думает, что «Букет цветов, бабочка и птичка» салонная картинка, сделанная для императрицы Елизаветы Алексеевны? Как бы не так — это повесть о душе и ее воскресении. Недаром в том же 1820 году, в котором Толстой ее нарисовал, он начал создавать свои иллюстрации к «Душеньке» Богдановича, этакую парадигму русского ампира. Композиция «Букета цветов», внешне столь простая и непосредственная, полна скрытых, неявных аллюзий. Неужели вы думаете, что Толстому было неизвестно, что бабочка, любимица Психеи, уподоблялась в христианской иконографии душе человеческой, а гусеница — бренному человеческому телу, заключающему в своем уродстве, обреченном ползать во прахе мира, божественную свободу прекрасного полета бессмертия, освобождающегося из плена тленной оболочки только после конца земного существования? И что в рисунке Толстого гусеница случайно изгибается внизу, а бабочка случайно воспарила вверх, к прекрасному анемону, венчающему композицию, к цветку, символизирующему смерть и воскрешение, выросшему из крови погибшего Адониса, возлюбленного Афродиты? Что Толстой не знал, что анемонами были усыпаны поля Элизиума? И что щегленок, птичка, чье возвращение к жизни стало первым чудом Младенца Иисуса, наградившего его красной отметиной на головке и способностью воплощать собой «смертью смерть поправ», случайно балансирует на карандаше, символе изобразительного искусства? И что собрать в одно целое гусеницу, бабочку, птичку и цветы, цветущие в разное время года, в реальности невозможно?

Как каждый приличный человек того времени, Федор Толстой был, конечно же, масоном, поэтому все его произведения полны двойственности: героичность триумфальных рельефов, посвященных победе 1812 года, легка, как пух из уст Эола, а птички с цветочками намекают на сакральные тайны. Чуть ли не единственное его живописное полотно, дошедшее до нас, «В комнатах», несмотря на внешнюю простоту, не менее увлекательно, чем «Семейный портрет в интерьере» Лукино Висконти. Вроде бы комнаты и комнаты, ничего особенного, но есть в этой сцене странная притягательность. Еще бы — вся картина построена по закону золотого сечения, четко делясь на квадрат и прямоугольник. Две трети композиции — квадрат земной и темной реальности, а одна треть — раскрытый проем дверей, ведущий в залитую золотистым светом олимпийскую невесомость, населенную богами. В земной части — семья, ночной вид, зелень и тени, в божественной — легкий золотистый свет, лира, Аполлон, Венера и бог сна Морфей у зеркала, отражающего бесконечность. Сквозь зеркало, как известно, входит и уходит Смерть, родная сестра Сна-Морфея, зеркало является границей времени и вечности, и художник близок к вратам, раскрытым в мир олимпийского блаженства, он готов встать, чтобы в него отправиться, но его задерживают какие-то семейственные разбирательства. Жена, настойчивая, как Креуза, что шла за Энеем, на одной руке перчатка, вторая зажата в руке, прямо Ахматова времени ранних песен, чего-то вопросительно ждет с видом, как будто сняла решительно пиджак наброшенный, а он прощения не попросил. Творец недоуменно оправдывается, стило себе прямо в грудь воткнул, а старушка около зеркала и Морфея сидит и вяжет, как Парка нить судьбы, воплощенное ожидание. В ампирных комнатах все не просто.

Расположенная в двух залах дворца графа Строганова, одного из главных русских масонов и близкого друга Толстого, выставка столь замечательна, что вспоминается лопотание герцогини Германтской, образец обаятельного снобизма, без которого хороший вкус немыслим. В первом томе «В поисках утраченного времени» эта дама замечает: «Можете себе представить: вся мебель у них в стиле „ампир“! ... Я же не говорю, что у всех непременно должны быть красивые вещи, но это не значит, что нужно держать в доме всякую дрянь. Как хотите, но я не знаю ничего более пошлого, более мещанского, чем этот ужасный стиль, чем эти комоды с лебедями, как на ванных». Через пару десятков лет та же героиня восклицает: «Признаюсь, я всегда обожала стиль ампир, даже когда он был не в моде. Помню, как возмущена была в Германте моя свекровь, когда я велела спустить с чердака весь дивный ампир...»

Драмы

В вертолетной катастрофе у берегов Байкала погиб губернатор Иркутской области Игорь Есиповский. Это событие — само по себе печальное и экстраординарное — в современном российском контексте выглядит особенно трагично. Вертолетная катастрофа Есиповского до неприличия похожа на другую вертолетную катастрофу, в которой четырьмя месяцами ранее погиб представитель президента в Госдуме Косопкин и сопровождавшие его алтайские чиновники. Конечно, разница между двумя крушениями есть — тогда были новогодние каникулы, теперь майские; тогда был Алтай, теперь — Байкал. Тогда были архары, теперь — вроде бы медведи. Но в остальном все выглядит какой-то сверх меры циничной иронией судьбы. Как и в январе на Алтае, на Байкале высокопоставленный чиновник летел на частном вертолете по незарегистрированному маршруту. Как и в январе, после крушения подчиненные погибшего чиновника заявили, будто покойный летел не просто так, а — я не шучу, и. о. иркутского губернатора Сергей Сокол действительно так говорит, — высматривал с воздуха место для закладки особой экономической зоны. Как и четыре месяца назад, неофициальная и более правдоподобная версия (в алтайском случае из этой версии выросло расследуемое до сих пор уголовное дело) состоит в том, что чиновник охотился с воздуха. Наконец, и тогда, и теперь место действия — заповедные сибирские земли, где жители до сих пор верят в могущественных языческих богов, — и, прямо скажем, кровавая развязка и в алтайском, и в байкальском случаях способна заставить даже скептика подумать, что с этими богами шутки плохи.

Уголовное дело об охоте Косопкина и его друзей на Алтае прокуратура завела в конце апреля — за несколько дней до гибели Есиповского. Крушение вертолета на Байкале темой аналогичного расследования пока не стало — но, очевидно, скоро станет. Январская вертолетная охота была беспрецедентным случаем чиновничьей наглости; многие комментаторы, включая автора рубрики «Драмы», писали тогда, что сенсацией эта охота стала только вследствие крушения вертолета — не разбейся Косопкин, никто бы никогда и не узнал, что высокий федеральный чиновник охотился на краснокнижных архаров. Спустя всего четыре месяца судьбу полпреда Косопкина повторил губернатор Есиповский. Казалось бы, после «алтайгейта» сибирским чиновникам хотя бы годик посидеть тихо, проводя досуги не на вертолетной охоте, а, например, на рыбалке, — так нет же. Как летали, так и летают — очевидно, и после гибели Есиповского будут летать. Давно уже никто не спорит с тем, что едва ли найдется на свете более бессовестное существо, чем российский чиновник двухтысячных. Вертолетные истории из сибирской жизни вносят важную поправку: российский чиновник двухтысячных — существо не только бессовестное, но и безмозглое.

Уже много дней прошло с тех пор, как милицейский майор Евсюков «дежурил в связи с празднованием Красной горки», а ленты информагентств — как заговоренные. Каждый день сообщают о каком-то обнаглевшем милиционере, который или ограбил кого-то, или убил, или съел. Едва ли последний бой майора Евсюкова как-то радикально изменил криминогенную ситуацию внутри милицейского сообщества — ни больше, ни меньше преступлений милиционеры совершать не стали, просто мы имеем дело с очередной шумной и заведомо безрезультатной кампанией по борьбе за все хорошее против всего плохого.

Чем закончится эта кампания — отставкой Нургалиева, сокращением кадров МВД или каким-нибудь общемилицейским психологическим тестированием, неизвестно; едва ли кто-то всерьез ожидает от государства быстрого и эффективного решения милицейского вопроса. При этом нельзя сказать, чтобы вопрос был совсем уж нерешаемым — даже высочайше ненавидимая Грузия при гораздо меньших денежных и административных возможностях свою полицию отформатировала. То есть с тем, что одолеть ментовщину в принципе возможно, спорить трудно. Но еще труднее спорить с тем, что очередная кампания, свидетелями которой мы стали, закончится либо какой-нибудь гадостью, либо — вообще ничем. Приученные к тому, что любая проблема решается правильным подбором сюжетов в программе «Время», российские власти — и многолетний их опыт тому порукой, — не способны больше ни на что вообще, а значит, если события, подобные бойне Евсюкова, вдруг перестанут происходить, это будет иметь только астрологические, но никак не политические объяснения.

9 мая, как обычно, на Красной площади проходил парад в честь Дня Победы — как всегда в последние годы, с танками и самолетами, ничего нового. Мы даже не обратили бы на этот парад внимания, если бы накануне праздника помощник командующего войсками Московского военного округа по связям со СМИ полковник Олег Юшков не выступил с интригующим заявлением. По словам Юшкова, в последний момент в программу мероприятия были внесены некоторые коррективы, а именно — организаторы парада «приняли решение отказаться от участия в нем боевых машин десанта (БМД-4) из-за ограничения по времени проведения мероприятия». «БМД-4 не будет участвовать в параде, так как ее прохождение по Красной площади не укладывается во временном отрезке, который отведен для прохождения по площади пеших колонн, бронетехники и пролета военной авиации», — объяснил полковник Юшков 8 мая. То есть на протяжении многих недель подготовки к параду никто ни о чем таком не задумывался, а потом оказалось, что БМД не укладываются в хронометраж.