Чтение онлайн

На это взгляд Брока скользнул ко мне, глаза заплясали.

— Видимо, нет, — согласился он, прежде чем исчезнуть так же внезапно, как и появился.

— Что это было?

— Это Брок. Он работает на моего брата. Он забежал сюда, чтобы избежать женщины, которая хотела съесть его живьем.

— Хм. В общем, я решила заглянуть сюда, пока у меня есть свободное время, немного прибраться…

Она замялась, оглядываясь вокруг, рассматривая разбросанные повсюду кружки, стопки бумаг, покрытые пылью поверхности, почти переполненный мусор.

— Просто для справки: если здесь есть крысы, то ты сам по себе. Эти ловушки меня до смерти пугают. Тут есть чистящие средства? — спросила она, с сомнением оглядываясь по сторонам.

— Думаю, моя невестка держит их на дне ящика хранения, — сказала я ей, махнув рукой в ее сторону.

— Ты заставил свою невестку убирать за тобой?

— Она работала здесь некоторое время до того, как стала моей невесткой.

— А ей платили за работу в опасных условиях? — спросила она, зацепившись ногой за край стопки странно расположенных научных книг и чуть не споткнулась, прежде чем удержалась на ногах.

— Ты, кажется, достаточно уверенно стоишь на ногах. Ты говорила с отцом? — спросил я, пока она искала чистящие средства, слегка улыбнувшись про себя, когда нашла коробку с резиновыми перчатками, спрятанную вместе с ними. Затем надела их.

— Мне пришлось выложить все начистоту о том, что я потеряла себя, уйдя с работы, и тому подобное. Что он и получил, я думаю, потому что так сильно боролся после выхода на пенсию.

— Ты не чувствуешь вины за то, что солгала ему? — спросил я, когда она повернулась, поджав губы, похоже, не зная, с чего начать.

— Знаешь, я узнала кое-что забавное, когда училась в школе? Женщины чувствуют вину гораздо сильнее, чем мужчины. Все, что мы делаем, нам кажется, что мы пренебрегаем кем-то или чем-то, и мы корим себя за это. Парни не делают этого так часто. Так что я решила взять страницу из их книги и перестать испытывать чувство вины за то, что я делаю что-то, что, как мне казалось, я должна сделать. Я не люблю лгать, — добавила она, решив сначала собрать кружки, — но все лгут. В малом и большем. Иногда, чтобы прикрыть свою задницу, или чтобы быть милым, или — как в моем случае — чтобы избавить родителей от лишних переживаний.

— Если это связано с мафией, Кларк, я не думаю, что беспокойство можно назвать излишним.

— Для того, кто не знает, что делает, конечно, — согласилась она, удаляясь в ванную, постукивая носком в угол и наклоняясь в темпе улитки. Я не знаю, что она думала там найти, но было ясно, что она оставляла все возможности для того, чтобы повернуться и убежать, если понадобится.

— И что, собственно, ты делаешь? — спросил я. Этот вопрос мучил меня почти так же, как и вопрос о том, почему я позволил ей войти в мою жизнь, в мой офис.

Это просто не имело смысла.

А бессмысленные вещи имели тенденцию сводить меня с ума, впиваться в кожу и зудеть. Но чем больше я пытался разобраться в этом, тем больше запутывался. Насколько я мог судить, она не употребляла наркотики. Она не встречалась ни с кем из парней. Она была из хорошей семьи, не связанной с такими людьми.

Чем, черт возьми, она занималась, пробираясь к месту их работы?

— Это убивает тебя, не так ли? — спросила она, выходя из ванной и направляясь к мусорному баку, похоже, желая покончить с этим как можно быстрее. Обычно я был бы рад этому. Мне не нравились люди в моем пространстве. Особенно мне не нравились люди, находящиеся в моем пространстве, чьей работой было возиться с моими вещами, портить мой организованный беспорядок. Так почему же, черт возьми, меня беспокоило, что она торопится, что она не хочет задерживаться здесь дольше, чем это необходимо?

— Я расследую разные вещи. Быть любопытной — часть успеха в этом деле. — Кстати говоря, разве ты не можешь позволить себе место побольше, чем это? Клянусь, ты практически можешь коснуться обеих стен. И здесь нет естественного освещения. Такое ощущение, что здесь морг. Как ты вообще функционируешь?

Она преувеличивала. Оно не было таким уж маленьким. И, может быть, естественного света и не было, но было достаточно светло.

— Когда я только начинал, это было все, что я мог себе позволить, — признался я, пожав плечами.

— Но это было много лет назад, не так ли? Конечно, сейчас ты зарабатываешь достаточно, чтобы оплатить аренду за помещение с окном на двери.

Я мог бы.

Я никогда не заработаю столько, сколько зарабатывал Сойер, но мне было достаточно для комфорта. Я мог бы иметь кабинет получше. У меня могла быть квартира побольше. Я просто не хотел их.

— Я не очень люблю перемены, — сказал я ей, хотя это была немного неудобная правда, то, что я не хотел, чтобы все знали обо мне. Людям не нравятся те, кто слишком зациклен на своем, слишком сопротивляется новому. Может быть, это было бы не так уж и плохо, если бы я просто не хотел переезжать из одной квартиры в другую, потому что здесь мне было комфортнее, но все было гораздо глубже. И я не хотел, чтобы люди узнали, эту глубину.

— Отсюда и консервная банка на колесах, — размышляла она.

— Твоя машина не совсем новая, — ответил я, когда она поставила старый мусорный пакет у входной двери, собирая с пола случайные предметы — куски деревянных блоков от игрушек Диего, которые он расколол своим клювом за несколько секунд, книги, один носок, пары которой, казалось, нигде не было видно.

— Моя машина — классика. Есть разница. Старая — это просто старая. Но классика? Классика — это всегда то, чем ты гордишься. Мне нужно ее отремонтировать. Я могу позволить себе ее только потому, что она нуждается в ремонте кузова и обивки, и потому, что добрая треть ее функций не работает. Но это все поправимо. И когда все будет готово, она будет прекрасна.

— Тебе нравятся машины.

Это был не совсем вопрос, но она все равно ответила, изучая названия книг на полу. Если я правильно запомнил, они были о торговле кокаином в семидесятые годы.

— Когда мой отец находил время, чтобы провести со мной лето, он обычно брал меня с собой на автомобильные выставки. Я не думаю, что он знал, что делать с маленькой девочкой. Его мир был таким жестким, грубым и, в общем, мужественным. Я мгновенно влюбилась в старые мускулистые автомобили. В их квадратных кузовах есть что-то такое, что требует внимания и уважения. Мне это нравилось. Когда мне было семь лет, я сказала ему, что, когда вырасту, у меня будет такая же машина. Прошло несколько десятилетий, и я наконец-то нашла такую машину, которую могу себе позволить. Может быть, когда-нибудь я смогу привозить ее на автошоу, чтобы другие маленькие девочки, пришедшие на свидание со своими отцами, могли смотреть на нее с выпученными глазами.

Я не мог — и никогда не смогу — заставить себя понять привлекательность вещей, основанных на эстетике. Мне казалось, что это немного несерьезно. Но, возможно, я мог бы оценить идею восстановления чего-то, чтобы оно не менялось. Так много вещей в жизни — слишком много, на самом деле — менялось. Было что-то утешительное в мысли, что не все должно меняться, что есть люди, которые ценят вещи, остающиеся неизменными даже спустя десятилетия.

— Тебе нужна корзина для мусора, — сообщила она мне, поднимая шестую выброшенную бутылку лимонно-лаймовой газировки. — Киты полны этого дерьма от людей, которые просто выбрасывают его в море, — добавила она, встряхивая ее, как стереотипный родитель из мультфильма. — И эта бумага…, — добавила она, помахав рукой. — Почему все это лежит без дела? У тебя есть картотеки. Или ты мог бы отсканировать их, чтобы иметь вместо этого в цифровом виде.