Чтение онлайн

Через несколько дней Энди пришел на работу один. Он выглядел очень озабоченным.

— Где твой дружок? — спросил я.

— Старика всего скрючило, — тихо проговорил Энди. — Жалуется на сильные боли в кишках. Я вызывал доктора вчера вечером. Говорит, перитонит. Забрали его в больницу. Скверное дело, скажу тебе.

Энди работал молча часов до одиннадцати.

— Я, пожалуй, схожу в больницу, — сказал он вдруг. — Погляжу, как там старик борется со штормом.

И он ушел.

Два дня их загон стоял пустым. Потом туда пришли двое новых рабочих. Я спросил у них:

— Не знаете, что там вышло с этими двумя, которые работали тут, с Энди и Сэнди?

— Один из них в больнице, что ли. Говорят, помирает. А другой все ходит вокруг больницы. Сказал хозяину, что не вернется, вот нас сюда и послали.

Энди пришел через несколько дней, в обеденный перерыв. Взглянув на него, я сразу понял все.

— Может, пойдем выпьем? — предложил он.

Мы пошли вниз по улице, не произнося больше ни слова.

В кабачке Энди заказал три порции. Бармен посмотрел на него удивленно, да и я не понял, к чему он клонит. Но Энди резко повторил заказ:

— Три порции, я сказал. Мы выпьем с товарищем, который помер.

Бармен поставил на прилавок три стаканчика.

— За Сэнди, за лучшего друга на свете, — сказал Энди.

Мы выпили в торжественном молчании. Третий стакан мы оставили на стойке [17] .

— Теперь ты можешь вылить его, — сказал Энди бармену.

— Как вы впервые встретились с Сэнди? — спросил я.

— На большой дороге, во время кризиса. Ты знаешь, как это бывает. Встречаешься с уймой людей, но только один становится тебе другом, по той ли причине или по другой — все равно. Он пришелся мне по душе. Мы рассказали друг другу свою жизнь. А потом уже не разлучались, даже во время войны. Мы много спорили, но все равно друг никогда не подведет. Ребята не очень-то высоко его ставили, но я его знал лучше, чем они.

Мы помолчали с минуту. Потом Энди сказал:

— А знаешь, какие были последние слова старика? Он пришел в себя на минутку. Я говорю ему: «Вид неплохой для такого старого хрыча, как ты». А он сжал мою руку как тисками и отвечает: «Зато у меня не такой длинный подбородок, как у Джека Элберта…»

В глазах Энди стояли слезы. Признаться, и мои глаза были на мокром месте: у меня тоже был когда-то приятель, он умер много лет назад. Я знал, что Энди больше не найдет такого друга, как покойный Сэнди.

— Я уезжаю на север, — заговорил снова Энди. — Условился с профсоюзом и получил разрешение от партии. Здесь мне больше невозможно оставаться.

Мы расстались. Временами мне чудится, что я слышу их голоса в соседнем загоне. Один, говорит: «Неплохо идет дело сегодня у такого старого хрыча, как ты!» Другой отвечает: «Зато у меня подбородок не такой, как у Джека Элберта…»

Между рабочими часто завязывается тесная дружба, и эта дружба перерастает в великое товарищество всех рабочих. Я думаю, что новое общество будет настоящим содружеством всех людей.

Конечно, я слышал его и раньше, до того, как все это произошло. В детстве запоминаешь уйму всяких мелочей, над которыми и не задумываешься по — настоящему, пока не случится что-нибудь, что заставит обратить на них внимание. Из таких вот маленьких открытий и состоит детство — это великое путешествие в жизнь. Одно открытие причиняет вам боль, другое — нет. Все зависит от того, чего вы ждали, от того, рушилось ли ваше представление о чем-то или оказалось самой жизнью. Я вспоминаю два из моих ранних открытий — что Санта — Клаус был ненастоящий, а Ночной Человек — настоящий. Первое огорчило меня; второе заставило забыть об огорчении и вдохнуло в меня веру, которая жива и по сей день.

Я был тогда совсем маленький, не помню даже, сколько мне было лет. Я только что оправился от болезни, и после недель, проведенных в большой спальне под надзором матери, меня снова перенесли в мою маленькую детскую. В ней было окно, в которое я видел всю нашу большую веранду. Настоящую австралийскую веранду — когда идешь по ней, половицы ужасно скрипят. Доски веранды потемнели, столбы облезли. Спереди веранду закрывала буйно вьющаяся зелень, но веранда выходила на восток и с утра хорошо прогревалась солнцем. Она всегда была устлана опавшими лепестками жасмина, бугенвилеи, роз, глицинии, — не успевал опуститься один лепесток, как вслед за ним уже летел другой. Моя кровать стояла у самого окна. Я лежал и смотрел, как скользили по солнечным бликам коричневые ящерицы. Шорох от их беготни спугивал черных майн [18] , клевавших спелые винные ягоды с ветки, которая свешивалась над ступеньками веранды.

У нас был старый ирландский сеттер, он тоже развлекал меня. Он мчался сломя голову, как только отец спускал его утром, и совал на подоконник большой влажный нос, чтобы удостовериться, что я на своем месте. Потом до вечера он лежал возле окна и, заслышав малейший шорох с моей кровати, колотил хвостом по высохшим доскам веранды.

Хорошие это были дни. Но настоящую жизнь вдохнул в них Ночной Человек. Я так выспался за время болезни, что стал очень легко просыпаться. Правда, лишь на мгновение, как пробуждается ребенок: повернется, пробормочет что-то и снова погрузится в сон. Через день или два я заметил, что, проснувшись утром, я всегда думаю об одном и том же: что это звякает ночью? Днем я не раз вспоминал это звяканье, вспоминал и вечером, когда меня укладывали спать. Взрослых я ни о чем не спрашивал, потому что я вовсе не боялся — просто мне было любопытно. Очевидно, я уже смутно понимал, кто звякает по ночам. Одно то, что я думал об этих звуках, когда ложился спать, значило, что подсознательно я ждал их.

Я почти совсем выздоровел тогда, а здорового ребенка мимолетный звук может разбудить лишь на секунду. Но на следующее утро я уже знал, в чем дело. Я понял все в ту минуту, когда выглянул в окно и увидел голубой эмалированный бидон на верхней ступеньке веранды. С этой минуты тайна перестала быть ночными звуками, а стала Ночным Человеком. Более того, она уже не была тайной, она стала приключением.

Я опять ни о чем не спросил родителей. Только что я потерял одну из чудесных иллюзий: я перестал верить в то, что взрослые всегда говорят правду. Кончилась сказка о Санта — Клаусе. Случилось это во время депрессии, когда товары залеживались и в каждой лавчонке хозяин нанимал себе в помощь Санта — Клауса. В те дни, когда многие дети не могли купить и грошовой игрушки, всюду появились эти волшебники, раздававшие игрушки. Даже мои детские глаза заметили, как неестественно выглядят исхудалые лица над пушистыми ватными бородами и как обтрепаны брюки, болтающиеся из-под грубых красных балахонов.

Ночного Человека я решил разгадать сам. Я, конечно, давно уже знал, что молоко не льется с неба, а каким-то странным образом связано с «молочником». Но «молочник» было для меня всего лишь словом; я еще не дошел до того, чтобы связать его с образом человека, еще даже не задумывался, какой он. А ведь звуки сами по себе не рождаются, и молоко само не льется в бидон, и теперь я очень хорошо знал, почему я просыпаюсь среди ночи. Я твердо решил сам открыть, что это такое — «молочник».

Вначале я решил не засыпать с вечера, но это мне никак не удавалось. Тогда я попытался проснуться в тот момент, когда «он» приходил. Это мне удалось лучше. Когда при первом звуке сдвинутого бидона я вскочил на кровати, была глубокая ночь. Окно было открыто, но крыльцо находилось посередине веранды, на расстоянии примерно пяти ярдов, и я не мог ничего разглядеть. Зато я слышал малейшее «его» движение. Вот «он» снял с бидона крышку, положил ее рядом на ступеньку, зачерпнул семь раз из большого ведра, налил семь раз в бидон, накрыл его крышкой, повесил ковш, закрыл крышку ведра и ушел. Я услышал его шаги, быстро удаляющиеся по садовой дорожке, приглушенный стук калитки, потом тронулась с места лошадь и тележка покатилась по дороге.