Чтение онлайн

Дружок был у Сергея Степановича, в Хорошее еще время. Тоже летун. Так он в своих капитанских погонишках до девятого этажа добирался. А в Хорошее время девятых этажей немного было, быстро его шустрого заприметили. Ну и сгинул без следа. Не то на проводах замкнуло, не то ветром о балкон шарахнуло, а может, и в форточку затянуло. На большой высоте есть, говорят, такие форточки – если близко подлетишь – затягивает. Так ли, иначе, а только сгинул дружок без следа и пользы для общего дела. Не уберегся. Только и осталось, что папочка ХВ – хранить вечно, такая вот вечная память. И запомнил то Сергей Степанович крепко, а потому уровня своего никогда не превышал. Нам высокие этажи при наших чинах ни к чему, мы свое и на третьих получим. И получаем. Дачка в климатической местности уже почти оформилась, скоро на покой, отдыхать пора. Не тот нынче воздух стал, бензином пахнет, парить трудно, гостиницу «Интурист» проклятую за три квартала облетать приходится, вдруг заснимут окаянные, прощай тогда полеты. Да и народ нынче изменился – раньше и замечали, от окна отогнать боялись, а теперь иные и гонят. Ну еще что – у нижних этажей – не протолкнешься. Которые посмышлёней, те пользу полетов поняли, и уж в кабинетах не удержишь, только сумерек дожидаются. Молодежь конторская, тоже туда же, ветеранов от кормушек отогнать норовят. Есть которые без опыта, так они сразу ввысь воспарить норовят. Идею полетную многолюдием губят. Сергей Степанович, может, всю жизнь кругами поднимался и погоны росли медленно, по ниточке, по звездочке. А эти норовят все сразу. Ну, да что поделаешь. Контора растет, летунов прибавляется.

С год примерно назад, чтоб мастерство медленного парения не сгинуло, приглядел себе Сергей Степанович молодых способных курсантиков, да начал по-тихому полетам обучать. Ребята, спасибо, хорошие попались, смышленые – Федин Вова и Бовин Федя. Ребята понятливые, не без способностей, будет, кому опыт передать, а там – и на покой. Пора уж, пошумел в молодые годы Сергей Отраво-Ядов, и будет. Для Хорошего времени Отраво-Ядов – сила, а для Нового он лучше Травоядовым побудет, так теперь и в служебном указано. Одно только – проследить, чтоб выслуга по обеим фамилиям прошла, а то, не дай Бог, стаж сократят и к другому магазину прикрепят. Беда.

Ну вот, и телефон на столе зазвонил, пошло дело, стук начался, пора по делам расследователю за работу. Обычную, неполетную. И снял Сергей Степанович трубку.

– Отвори дверь, матушка, видать, от Шмуля за мацой пришли, пора уж, – молвил настоятель церкви Святого Руконаложения отец Агасфертий попадье Марине Тимофеевне и, огорченно хмыкнув, сунул за образа недочитанную книжку.

Любил отец Агасфертий книжки читать. И про шпионов, и с рассуждениями и прочие другие. Но всего более уважал научную фантастику. За чтением, особливо, ежели на ночь, возбуждался без меры, охал, бороду ерошил, ногами сучил и матушке попадье Марине Тимофеевне уснуть не давал. Знал, что грех, а душа просит. Ну и не мог устоять. Читал.

Через нее, через страсть эту греховную и загубил душу. Тут надо сказать, что цена на книги скакнула безбожно. А книги-то, научную фантастику, на грошики, от Марины Тимофеевны утаенные, не больно купишь. Да и приход, прямо сказать, невелик. Прямо сказать – мал приход. Не доходы – слезы. Те из православных, которые в овощехранилище № 62 за картошкой бегали, те еще по старой памяти иной раз заглянут, ну, бывает еще когда отпеть кого, а то еще, если кто ответственный крестить задумал, или иудей там православие принять захотел, так тогда ничего, хватает. А уж когда месячник борьбы с дурманом, тогда и вовсе хорошо – народ валом валит с дурманом ознакомиться.

Однако месячник более трех дней не длится, ответственные товарищи уж все перекрестили, а у иудеев мода на православие прошла и обратный процесс начался. Вот и крутись. А тут еще читать сильно хочется. Ну и ввелся в грех. Сперва надоумил прихожанку свою из Совета Содействия Вере по месту жительства старушку Власьеву Елизавету Егорьевну несть в церковь ткань бесовскую – Барахлон, из которой на Фабрико по соседству власяницы гонют. Сперва ризу, себе сладил, потом матушку Марину Тимофеевну приодел, а потом и торговлишку махонькую наладил прихожанам на радость, себе на успеяние. Ибо сказано в Писании: «Гоните менял из храма», а про синтетику в Писании не сказано. Побойчее жизнь ударила: велосипед прикупили, кое-что из бытовой радиоаппаратуры. На книги, однако, не хватает – не тот доход. А тут еще цена на барахлон упала, уж больно много его старушка-активистка понатаскала. Да Господу слава, пропасть не дал, свел с умным человечком, Померанценбоймом Шмулем Ароновичем. Ну до чего иудей толковый, и не высказать! Вместе и удумали. В притворе церковном печечку поставили, чтоб в печечке той ма-а-хонькой из муки мацу на праздники печь. А какая мука на мацу негодная – из той куличики православным на пасху ладить. Дело богоугодное, святое, можно сказать, дело.

И потянулись в храм Божий иудеи. Сперва только мацу брали, а уж потом и куличи распробовали. Ну и православные тоже, поначалу только куличиками баловались, а там и на мацу перекинулись. Ибо сказано в Писании: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь», а про сорта да названия в Писании не сказано. Побойчее дело пошло, и уж вознамерился было отец Агасфертий часть иконостаса снять да полок книжных добавить, но начальства епархиального убоялся. А тут еще напасть, путаться стал отец Агасфертий. Голова весь день в заботах мирских: Барахлон от старушки получи, иудею Померанценбойму доставь, от него обратно муку прими, да еще за печкой следи, чтоб техника безопасности не нарушалась и сортность продукции не понизилась.

Вот и упомни при таких-то хлопотах, когда чей праздник. Ну и не упомнил. Сперва на Йом кипур яйца красить затеял, потом на иудейскую пасху в колокол по ошибке брякнул. Колокол маленький, ржавый, однако в епархии услышали. Прислали комиссию по выяснению. А отец Семигоев и опростоволосился. До того привык со своими мацушными прихожанами беседы вести, что комиссии епархиальной прямо так с порога и отблаговестил: «Вы ик кому будете? Не за мацой, нет?». Шуму было… Чуть не расстригли. Но обошлось. Бог помог. И уж, кажется, только зажили, так на тебе, новая напасть.

И десяти минут не прошло, как прошмыгнула в комнатку маленькую, лампадами мерцающую, бытовой радиоаппаратурой заставленную, божья старушка Власьева, а свет померк в глазах отца Семигоева. И неангельским хором запело на душе антихристово «Солнце всходит и заходит…». Вот и воздается за грехи наши. Дело-то пострашнее барахлона будет. Да и мацы пострашнее. Тут все больше на экономическую контрреволюцию тянет. И поплыло перед удрученным взором отца Агасфертия, все в черном дыму, кривясь, но не исчезая, страшное слово – «ВРЕДИТЕЛЬСТВО».

Немолод был святой отец и Хорошее время хорошо помнил. Помнил, и что в это самое время за это самое вредительство бывало и куда за него попадали – помнил. Знавал и таки, которые попадали, да не знал таких, чтоб вернулись. Не было у отца Агасфертия таких знакомцев. И что ж оно теперь будет?

Отмщение будет, вот что! Ибо сказано в Писании: «И воздастся каждому по делам его с полной конфискацией всего личного принадлежащего имущества». А как грешить, да чтоб не попасться, в Писании про то не сказано.

Вот почему, выслушав Елизавету Егорьевну строго и сурово, греха ей святой отец на всякий случай не отпустил, а молвил: грешна, мол, и грешна будешь. И в покаяние назначил стенгазету «Голос жильца» №3 наизусть заучить, а до тех пор более не являться. Обо всем же, что случилось, молчать крепко. А уж буде Фабрика вновь из стены обрящется, тогда к нему бежать немедля.

Засим, старушку отослав, делами занялся. Перво-наперво послал матушку попадью к Шмулю Померанценбойму сказать, что богоугодная пекарня временно закрывается и чтоб клиентов пока не слал. Потом снес в церковь велосипед, книжки любимые и кое-что из бытовой радиотехники. Церковное, говорят, не конфискуют.

А потом церковь изнутри запер и, пробравшись в дальний притвор, сел под иконой Святого Иоанна Руку на что-то там наложившего, чего-то там хапнувшего (за что и церкви название вышло), и задумался надолго. Думу думал невеселую, с чего веселью быть? Да что ж теперь…

Отец Агасфертий вздохнул, сплюнул, Иоанна Руконаложившего по деревянному лбу постучал, а потом, икону осторожно на себя потянув, достал из-за нее, из-за иконы, то есть, обыкновенный старый телефон, обтер с него пыль рукавом барахлоновой ризы и опять задумался.