Чтение онлайн

Приехал Каллум. Он купил мне выпить. Джин и все такое. Он взял себе пинту темного крепкого. Он был моложе, чем я ожидала. Лет тридцать пять. Он работал с моим отцом, пока новая и лучшая работа не привела его на северо-восток. У Каллума был английский акцент. Он объяснил, что родился в Лондоне, но его семья была шотландской, отсюда и имя. Он спросил меня, как у меня обстоят дела в колледже. Я засмеялась, затем погрузилась в молчание. Каллум сказал, что поведает мне секрет, если я обещаю не говорить моему отцу. Я согласилась, заметив, что такое обещание излишне, поскольку я не разговариваю со своими родителями. Каллум поведал, что его с треском выгнали с работы. Его поймали, когда он попытался стащить компьютер и какие-то деньги. Он живет на свои сбережения. Он заметил, что находит моего отца очень консервативным и не состоит с моей семьей в дружеских отношениях, они просто знакомые. Я решила, что мне нравится Каллум, и повела его в мою квартиру. Он был шокирован, увидев, что она пустая, и предложил, что нам будет более комфортно у него на Кинг-стрит. Мы пошли туда. Его квартира была битком забита книгами.

Каллум спросил меня, знаю ли я что-нибудь о писателе Эндрю Синклере. Мой ответ был отрицательным. Каллуму не слишком понравился первый роман-бестселлер Синклера «Разрушение Бамбо», но он искренне признавал, что эта проза отличалась как более свободной формой, так и изложением, чем последовавшая за ней «Мой друг Иуда». Синклер имел отношение к синдрому «Сердитых Молодых Людей» и был, вследствие этого, большим занудой, так считал Каллум. Небрежный полуавтобиографический роман о службе в королевской гвардии и еще более небрежное продолжение – о жизни студента последнего курса в Кембридже – быстро и спокойно перевели Синклера в разряд забытых стариков английской словесности.

Синклер, если верить его автобиографии «В любви и гневе», бывал во всех правильных местах во все правильные времена. Он был с «Черными Пантерами» на Кубе. Довольно прискорбно, что, являясь представителем истеблишмента, он не смог поведать ничего интересного об этом эпизоде своей жизни. В книге «Последние из лучших: аристократия Европы в двадцатом веке» представлены наиболее спорные идеи Синклера: он слегка иронически предполагает, что «сливки общества», переходящие из мира живых в царство истории, должны делать это изысканно и утонченно. «Необходимость давать: меценаты и искусство» была в равной степени напыщенной, хотя и более широкой по историческому охвату. В этой работе Синклер выказывает свое восхищение коллекционерами искусства, такими как Чарльз Саатчи. Люди, которых он превозносил, не испытывали необходимости в его поддержке. Наверное, Синклер полагал, что эти люди все-таки поддерживают его. К началу 90-х Синклер мог по-прежнему иметь приличные авансы, при том что цена на его книги обычно снижалась вскоре после их выхода.

В «Мече и Граале» Синклер перекроил огромное количество исторического материала о тамплиерах. Заявив, что он является прямым потомком принца Генри Сент-Клера, Синклер попытался усилить ослабевающее правдоподобие этой книги. К несчастью для Синклера, он не был излишне легковерен, как большинство тех, кто пишет популярные работы о монашеских военных орденах и тайных обществах. Синклер рассматривал церковь Rosslyn Chapel как настоящее сокровище тамплиеров, причем это даже не самое сенсационное из его умозаключений. Как утверждают, «Меч и Грааль» оказался наиболее популярной книгой Синклера со времен «Красного и голубого: разведка, государственная измена и университеты». Согласно Каллуму, набор тем, исследуемых Синклером, не был таким уж широким, как казалось на первый взгляд. От Кембриджских Апостолов, отказавшихся принять Синклера в свои ряды, до ключевой роли предков Синклера в делах Рыцарей Храма – всего один шаг. Пусть Синклер плохо писал, он по крайней мере был последовательным в рассказах о самом себе, не думая о том, будет ли это подаваться на рынке как художественная литература либо как исторические исследования.

Я спросила Каллума, чем он занимается с тех пор, как перестал работать. Он сказал, что изучает лежащие каменные круги. Он хотел по-новому осмыслить изобилие мегалитических остатков, разбросанных по всему Абердинширу. Большинство людей посещали скопления кругов, тщательно прокладывая свой маршрут по различным частям Грэмпианского региона. Каллум посещал их по названиям в алфавитном порядке. Таким образом, он собирался увидеть камни в абсолютно новом свете. Он показал мне список мест, который он составил: Айки Бра, Ардлэйр, Арнхилл, Очли, Очмахар, Очмалидди, Оучкухортиз, Олд Кирк о’Таф, Бэкхилл оф Дрэчло (Восточный и Западный), Бэлхэгарди, Болнкрэйг, Болкьюхэйн, Беллманс Вуд, Беррибра, Бингхилл, Блю Кэйрн, Богтон Лханбрайд, Боуртрибуш (он же Олд Боуртрибуш), Брахэд Лесли, Брэндсбатт Инверури, Бруменд оф Очлевен, Брумд оф Кричи (он же Друидсфилд), Кэйрнборроу Джингомайрс, Кэйрнфолд, Кэйрнхолл, Кэйрнтон, Кэйрнвелл, Кэмп, Кэндл Хилл оф Райни (он же Олд Райни), Кэнди, Карлин Стоун (он же Кэйрн Рив), Кастл Фрэйзер, Чэпел о’Синк и Арк Стоун, Клюн Хилл (он же Рэйс оф Клюн), Корри Кэйрн, Коррстон Вуд, Корридоун, Кортс, Котемуир Вуд, Крэйгхэд, Крукмуир, Каллерли (он же Стоящие Камни Эчт), Кулсалмонд, Кулш, Каррахс, Диир Парк Моннимуск, Доун оф Далмор, Друидсфилд, Друидстоун, Драмфорс Кашни, Даннидиир, Даннидиир Ноф, Ист Кричи, Истер Оучкухортиз, Истер Форнет у Скина, Эссли Большой, Эссли Меньший, Форви Сэндс, Френдрот, Фуллертон, Гаск (он же Спрингхилл), Гоул Кросс, Гэвал, Гэйвени Брас, Джинджомайрс, Глассел, Гоук Стейн, Грей Стейн, Грей Стейн Клочфорби, Грейстоун (он же Олд Кирк), Хэйа Стейнс и Вуф Стейн, Хиллхэд Бэнхэд оф Клэтт, Хилл оф Фиддс, Хантли, Имидж Вуд, Инчмарлоу, Иннесмилл Уркуахарт, Иншфилд, Йерихо-Коулпи, Киннелар Кирк, Кирктон оф Боурти, Лэнгстейн о’Абердин, Лэнгстейн о’Крэйгерн, Лэйс оф Даммуи, Лоэнэнд (он же Хокхилл), Лоэнхэд оф Дэвиот, Лаудон Вуд, Мэйнс оф Хаттон, Мэрионборо, Мэрнох Кирк и Беллмэн Вуд, Мелгам, Мидмар и Бэлблэйр, Милл оф Карден, Миллплау, Мандорно, Невер Балфуа (он же Уайтфилд), Невер Корски, Невер Коулли, Невер Дамеф, Невертон, Нью Крэйг, Найн Стейнс (Маллох) (он же Гэррол Вуд), Ноф Баррелдэйлс, Ноф Строун, Олд Кэйг, Олд Уэстер Эчт, Питхилл, Пинки Стейнс, Питгласси, Радайкс, Рэйч, Ровимэй, Сент Брэнданс Стейнс, Сэнденд, Шелдон, Шифин (он же Рэкстон), Скеллмуир Хилл, Сауф Форнет, комплексы Сауф Лейордж и Лейлодж Феттерлетгер (одно целое), Сауф Айфси, Стэндинг Стейнс о’Стрэфбоги, Стоунхэд, Стричен, Санхани, Санкен Кирк (он же Тофтхиллс оф Клэтт), Тэмнэгорн, Тэмплэнд (он же Aппa Од), Темплстоун, Темпл Стоунс, Форакс, Тилкухилли, Томнавери, Туах, Тайрбэггер, Аппа Очнэгорт, Аппа Ури-чи, Aппa Лэгмор, Aппa Фед, Уэнтонвеллс, Уокмилл, Уэллс оф Айвэн (он же Лоджи Ньютон), Уидлмонт (он же Кэйллих), Уайт Кау Вуд, Уайтхилл Вуд, Уайт Леди оф Тиллифор (он же Уайтхилл), Уитчес Стоунс, Йондер Богни и Уэстертон.

Я спросила Каллума, как он пришел к тому, что круги нужно располагать в алфавитном порядке, ведь существуют различные произношения, а также различные названия. Он сказал, что это не имеет значения. Насколько произвольно произвольное? Если перед ним стоял выбор при определении названия или произношения, то он останавливался на том, что его наиболее привлекало. Не существовало точного списка Грэмпианских каменных кругов. Разумеется, многие из кругов, перечисленных Каллумом, были уничтожены, но мы по-прежнему могли посетить эти места и вообразить себе, что круги там есть или по крайней мере могли там быть. Каллум спросил меня, хотела бы я составить ему компанию для посещения Олд Кирк о’Таф, он собирался туда в тот день. Я согласилась, но настояла на прогулке по пляжу перед отъездом. Выходя из квартиры, я заметила несколько нераспечатанных писем, адресованных Алану Макдональду.

Мы прошли на набережную. Белая пена, чайки, кружащиеся над нашими головами. Спустившись на пляж, мы не увидели ни одного кафе, ни эспланады, нисходящей от них к западной кромке мола. Запах соли. Инкрустированные ею водоросли. Безбрежный океан, вспученный, аморфный. Стальные буруны, огни судов, покачивающихся на волнах. Серебристые брызги, барашки, рев воды, вечно вздымающейся и падающей. Я прижала ладонь ко лбу. Я чувствовала, как растворяюсь в море. Я уже не знала, кем была и отделяло ли меня что-нибудь от этой великой массы творения. Океан, пустыня, внутри и снаружи, всюду вокруг. Что я делала? Мне надо было убраться от воды. Мое сознание закружило и завертело. Я едва не упала. Я пробормотала что-то Каллуму.

Мы повернулись, вернулись к самому началу и взобрались на эспланаду. Не было никакого начала. Увидели, что машины все еще разъезжают вверх и вниз по бульвару. Загадка, решаемая одним росчерком пера. Мы перестали жить. Начала не было, и оно не могло быть первоочередным по отношению к концу. Человек, больше не называвший себя Аланом, приехал в Абердин. Он сказал мне, что его зовут Каллум. Я поверила ему. Интерпретация, расшифровывающая элементы сна. Галлюцинации внутри галлюцинации, что жила сама по себе. Тело мертвой принцессы как метафора для литературы. Работа по конденсации и вытеснению. Переживая смерть этих фантазий в ночи разрушения и оскорбления, мы потребляемы переворачиванием страницы…[12]

[1] Как отличается этот «приморский» город от воображаемого Энн Куин! Проза в этой первой главе и в самом конце идет на компромисс между Гертрудой Стайн и Самуэлем Беккетом. Избегая Эрнеста Хемингуэя, я вместо этого делаю крюк в сторону Энн Куин. Не любя Хемингуэя, я вместо этого делаю крюк в сторону Энн Куин. Избегая Стайн, я вместо этого делаю крюк в сторону Энн Куин. Не любя Стайн, я вместо этого делаю крюк в сторону Энн Куин. Чувствуя, что Беккет – слишком очевидная базисная точка, я вместо этого делаю крюк в сторону Энн Куин. Несмотря на продолжающиеся слухи о ренессансе Б.С. Джонсона, я чувствую, что было бы полезнее обратить наше внимание на Энн Куин.

[2] Сексуальное мастерство Алана приковывает внимание, потому что британская разведка преследует его за сводничество и плагиат. Алан также недавно попал в неприятную ситуацию, когда назвал Джулиана Барнса изнеженным. После яростного спора ему удалось убедить ряд его собутыльников, что под «изнеженным» он имел в виду «того, кого литературные обозреватели часто характеризуют как английского экспериментального романиста, ха-ха!». В связи с этим главная трудность Алана состояла в том, что его попытка заставить своих знакомых пьяниц называть его Каллумом потерпела полную неудачу – они отказались делать это из-за пугающей частоты, с которой он, с учащенным дыханием, совершал анонимные звонки, и из-за того, что он настаивал на потреблении дорогого виски, такого как «Спринг-бэнк» и «Талискер».

[3] В книге «Тысячи плато» Делез и Гваттари дают полезное определение микрофашизма как феномена, проявляющегося через политический и социальный спектры. Однако, несмотря на многократное определение крика «Да здравствует смерть!» Жана-Пьера Фоэ как глупого и отвратительного, Д и Г не удается пояснить, ни как этот лозунг функционирует, ни почему он так хорошо вписывается в необходимую двусмысленность программы фашистского модернизма. Восхваляя разрушение, «Да здравствует смерть!» одновременно провозглашает смерть смерти и рождение нового, предположительно «бессмертного» порядка. Если Д и Г нападают на подразумеваемое риторическое заявление, что «Смерть мертва, да здравствует смерть!», тогда нет особой необходимости читать Нормана. О. Брауна «Жизнь против смерти» как противовес ошибочной логике их сверхрационального «рассуждения». Д и Г просто не понимают, что лозунг «Да здравствует смерть!» устанавливает неразрешимую динамику между противоположными, но соразмерными значениями. Один афоризм, традиционно приписываемый поэту Джеппе Аакьяеру, окажет нам помощь в переориентации этих дебатов: «Я не научусь ничему из мертвых слов живых людей. Я научусь всему из живых слов мертвых людей – да здравствуют мертвые». «Символический обмен и смерть» Бодрийяра, несомненно, представляет другую линию полета мысли внутри этого спора. Для критики положений Бодрийяра о смерти смотрите «Пределы теософии» Стюарта Хоума в «Re: Action 9» (Лондон, Осеннее солнцестояние, 399 МКЕ). Не подлежит обсуждению, что определение Д и Г желания как продуктивного фактора полезно в подрыве представления о репрессии и таким образом целой доктрины организованного психоанализа, однако их концепции механистичного производства желания все еще основываются на внушительной и неисследованной вере в так называемое бессознательное. Таким же образом при чтении полемической по отношению к Д и Г работы Брауна по вопросу смерти также необходимо прочитать полемическую по отношению к Брауну работу Д и Г по вопросу становления животного. Механизм стаи Д и Г должен быть прицеплен к механизму индивидуальности Брауна. Точно так же антигегельянский риторический механизм Д и Г должен быть прицеплен ко многим диалектическим механизмам хозяин/раб, которые уже приложили самих себя к чтению Брауном Гегеля в его главах о смерти. Несмотря на нападки Д и Г на Гегеля как на философа Государства, есть работы Гегеля, которые будучи прицеплены к анти-эдиповому механизму Д и Г во многом усиливают их анализ микрофашизма. В связи с этим интерпретация Пола Гилроя диалектики хозяин/раб в «Черной Атлантике: современность и двойное сознание» становится определяющей. Таким же образом, «Иудаизм и современность: философские эссе» Джиллиана Роуза – полезная базисная точка для тех, кто обсуждает положения Гилроя. Мы должны быть внимательны, чтобы не сверхрационализировать капиталистические общества, так как именно эта ошибка привела к печальному спектаклю «ультралевого» нигилизма.