Чтение онлайн

Седьмого рамазана 853 года хиджры, а в переводе на наше летосчисление — 24 октября 1449 года правитель Самарканда, внук Тимура, Улугбек подъехал к своему дворцу, спешился и смиренно остановился перед воротами.

Стражники засуетились у входа, и начальник караула побежал к Абдал-Лятифу, нелюбимому сыну правителя, чтобы сообщить уже несколько дней ожидаемую весть: Улугбек отказался от дальнейшей борьбы и сдаётся на милость победителя.

В тот же день Улугбек предстал перед судом шейхов. Абдал-Лятиф, как и положено победителю, который не может убедить ни себя, ни своих подчинённых в том, что он достоин победы, был груб и резок. Он обвинял отца в жестокости, в несправедливости, кричал на старика и грозил ему смертью.

Улугбек просил одного — разрешения остаться в Самарканде, где бы он мог заниматься науками. Решение суда гласило: чтобы замолить грехи свои, бывший хан должен отправиться в Мекку, совершить хадж. Сын обещал сохранить отцу жизнь.

Ночью того же дня, когда Улугбек наконец заснул, измотанный бегством, потрясённый предательством и равнодушием, униженный судом людей, только месяц назад ползавших у него в ногах (а суд таких людей наиболее жесток), состоялся другой суд, тайный. На нём злейшие враги Улугбека, ревнители ислама, шейхи, решили убить хана. Мёртвый хан лучше живого учёного, даже если он станет хаджи. На тайном суде Улугбек был приговорён к смерти.

Через три дня Улугбек с хаджи Хусроем покинул славный Самарканд. В ближайшем кишлаке путников нагнал гонец. «Именем нового хана повелевается тебе, мирза Улугбек, оставить своего коня, — гласило послание. — Не подобает внуку Тимура совершать хадж в таком скромном окружении. Ты не двинешься далее, пока не закончатся приготовления к путешествию, которое должно вызвать одобрение всех правоверных».

Улугбек спешился. Бежать было некуда.

А тем временем к кишлаку скакал Аббас из рода Сулдузов. Его отца казнили несколько лет назад по приказу Улугбека. За поясом Аббаса лежала разрешительная фетва на убийство Улугбека. Он приговаривался к смерти за отступление от заветов ислама.

Нукеры Аббаса издали увидели сидевшего в тени чинары старика. Они узнали его. Связанного Улугбека привели на берег арыка и поставили на колени. Аббас подошёл спереди, надеясь увидеть страх в глазах пленника, и взмахнул мечом. Голова повелителя вселенной покатилась к мутному арыку, оставляя на пыльном песке тёмную дорожку. Один из нукеров ловко нагнулся, подхватил голову и бросил её под ноги палачу.

Через час весть о смерти бывшего правителя достигла Самарканда. Вечером узнал о ней и звездочёт Али-Кушчи — ближайший помощник, ученик и друг Улугбека. Юношей Али-Кушчи служил у хана сокольничим и понравился Улугбеку умом и стремлением к знаниям. Хан приблизил его и не пожалел о своём выборе.

Известие о смерти хана поразило Али-Кушчи. Он понимал, что смертный приговор Улугбеку — это смертный приговор его ученикам и всем трудам и книгам Улугбека.

Али-Кушчи надел поверх кольчуги халат победнее и спрятал в широком поясе кинжал. Конь понёс его по глухим переулкам к холму, с вершины которого был виден весь Самарканд…

С вершины холма был виден весь Самарканд. Над низкими глинобитными домами росли иглы минаретов. Вяткин ещё раз обошёл плоскую вершину холма, который едва слышно отзывался глухим гулом под ногами, словно сквозь выжженную шершавую землю пробивалось эхо потаённой пещеры. Археолог поднял осколок изразца, и на ладони изразец казался зеркальцем — так цвет его совпадал с цветом утреннего неба.

Вяткин не случайно пришёл на этот холм. Долгие месяцы в поисках следов обсерватории изучал он окрестности Самарканда, копался в архивах, расспрашивал стариков. Наконец он решил осмотреть архивы земельной управы.

После окончания рабочего дня, когда изнурённые жарой и пылью чиновники покидали земельную управу, археолог забирался в архив и методично просматривал документы многолетней давности. Документы пахли птичьим помётом и едкой самаркандской пылью. Вечерами на неяркий свет керосиновой лампы залетали летучие мыши и чиркали крыльями об облезлые стены.

Через несколько месяцев работы Вяткин отыскал документ XVII века, в котором говорилось о продаже участка под названием «тал-и-расад», что означает «холм обсерватории». Находился этот участок на холме Кухак, по соседству с мазаром Сорока девственниц.

…У подножия холма Вяткина поджидали дехкане. Они уже час стояли под солнцем и следили за странным русским. Вяткин сказал, что ему понадобятся землекопы, — он хорошо заплатит. Сам губернатор дал разрешение производить раскопки. Это было правдой. Канцелярия губернатора выделила восемьсот рублей — сумму ничтожную, но Вяткин не надеялся даже на неё.

— Здесь копать нельзя, — сказал старый узбек. — Святое место. Здесь был мазар…

— Но ведь мазар не мог занимать весь холм.

— Не знаем, не знаем…

— Ещё раньше здесь была обсерватория Улугбека. Большая обсерватория, куда больше мазара. Её я и хочу найти.

Старики недоверчиво качали головами. Они решили, что русский собирается искать клад.

…Али-Кушчи взлетел, пришпоривая коня, на холм обсерватории. Чёрные деревья вокруг громадного круглого здания шуршали под ветром осенними листьями, будто чешуйками кольчуги.

Сторож испуганно выглянул из проёма двери, узнал Али-Кушчи и помог ему сойти с коня.

— Страшны мои сны, — сказал сторож. — Сейчас прибегал Юсуф из кишлака.

— Всё правда, — ответил Али-Кушчи, — повелителя нет…

На сером от пыли лице сокольничего льдинками застыли глаза.

— Где звездочёты? — спросил он.

— Кто прячется в домах за арыком, кто скрылся ещё утром.

Али-Кушчи взбежал по широкой лестнице. Масляные плошки горели, как всегда, — сторож помнил о своих обязанностях. Со стен глядели знакомые картины небес и созвездий. Ещё недавно Улугбек со своим помощником размышляли, как лучше украсить дом науки.

Подковки сапог выстукивали неровную дробь по мраморным плитам. Сквозняк вытянул из кельи листок рисовой бумаги с вязью цифр и бросил под ноги Али-Кушчи. Тот не остановился. Он спешил наверх, в комнату Улугбека.

Через полчаса Али-Кушчи спустился вниз. Сторож тащил за ним туго набитый бумагами мешок.

— Дай лепёшек на дорогу, — сказал сокольничий, приторачивая мешок к седлу. — Я не успел взять из дому.

…Больше никто не подходил к зданию, не поднимался на его плоскую крышу, чтобы следить за движением светил в чёрном небе. Покрывались серой пылью хитроумные приборы, и пустынны были залы и кельи, расписанные картинами и схемами, изображавшими планеты, звёзды и земной шар, разделённый на климатические пояса: люди не смели подходить к проклятому шейхами холму. Пока не смели…