Чтение онлайн

Долгие месяцы потребовались английскому археологу Вуду, чтобы отыскать следы храма. 31 октября 1869 года ему повезло. Полностью фундамент храма был вскрыт только в двадцатом веке. Под ним — следы храма, сожжённого Геростратом.

Мавзолей в Галикарнасе был современником второго храма Артемиды. Более того, одни и те же мастера принимали участие в строительстве и украшении их. Лучшие мастера того времени.

Формально говоря, этот мавзолей — такой же памятник любви, как Вавилонские сады или индийский Тадж-Махал. Но если индийская царевна вряд ли могла принести вред человечеству, даже если бы и хотела, — и приятнее нам думать, что она была мила, добра и достойна такого памятника, — то в отношении Мавсола давно уже возникали тяжкие подозрения. Проспер Мериме, говоря о Галикарнасе, столице Карии, городе, знаменитом тем, что там родился Геродот, писал: «Мавсол умел выжимать соки из подвластных ему народов, и ни один пастырь народа, выражаясь языком Гомера, не умел глаже стричь своё стадо. В своих владениях он извлекал доходы из всего: даже на погребение он установил особый налог… Он ввёл налог на волосы. Он накопил огромные богатства. Этими-то богатствами и постоянными сношениями карийцев с греками объясняется, почему гробница Мавсола была причислена последними к семи чудесам света».

Но в Карии был всё-таки один человек, любивший царя, — его родная сестра и жена (нередкий обычай — так же бывало в Древнем Египте) Артемисия. И когда, процарствовав двадцать четыре года, Мавсол умер, Артемисия была убита горем.

«Говорят, что Артемисия питала к своему супругу необыкновенную любовь, — писал Авл Геллий, — любовь, не поддающуюся описанию, любовь, беспримерную в летописях мира… Когда он умер, Артемисия, обнимая труп и проливая над ним слёзы, приказала перенести его с невероятной торжественностью в гробницу, где он и был сожжён. В порыве величайшей горести Артемисия приказала затем смешать пепел с благовониями и истолочь в порошок, порошок этот высыпала в чашу с водой и выпила. Кроме того, её пламенная любовь к усопшему выразилась ещё иначе. Не щадя никаких средств, она воздвигла в память своего покойного супруга замечательную гробницу, которая была причислена к семи чудесам света».

Очевидно, римский историк не совсем точен. Дело в том, что Артемисия умерла через два года после Мавсола. Последние месяцы её царствования прошли в непрерывных войнах, где она показала себя отличной военачальницей и, несмотря на сложность положения маленькой Карии, окружённой врагами, смогла сохранить царство мужа. В то же время известно, что Александр Македонский спустя двадцать лет после смерти Мавсола, ставших для Карии временем отчаянной борьбы за власть, смуты и дворцовых переворотов, видел мавзолей готовым и полностью украшенным. Вернее предположить, что гробницу начали строить при жизни Мавсола и Артемисия лишь завершила её. Ведь сооружение такого масштаба должно было занять несколько лет.

В отличие от храма Артемиды Эфесской и других подобных зданий Малой Азии, Галикарнасский мавзолей, сохраняя во многом греческие традиции и строительные приёмы, несёт в себе явное влияние восточной архитектуры — прототипов ему в греческой архитектуре нет, зато последователей у создателей мавзолея оказалось множество — подобного рода сооружения впоследствии возводились в разных районах Ближнего Востока.

Архитекторы построили гробницу тирана Галикарнаса в виде почти квадратного здания, первый этаж которого был собственно усыпальницей Мавсола и Артемисии. Снаружи эта громадная погребальная камера площадью в 5000 квадратных метров и высотой около двадцати метров была обложена плитами белого мрамора, отёсанными и отполированными на персидский манер. По верху первого этажа шёл фриз — битва эллинов с амазонками — «Амазономахия» работы великого Скопаса. Кроме Скопаса там работали, по словам Плиния, Леохар, Бриаксид и Тимофей. Во втором этаже, окружённом колоннадой, хранились жертвоприношения, крышей же мавзолея служила пирамида, увенчанная мраморной квадригой: в колеснице, запряжённой четвёркой коней, стояли статуи Мавсола и Артемисии. Вокруг гробницы располагались статуи львов и скачущих всадников.

Мавзолей знаменовал собой закат классического греческого искусства. Очевидно, он был слишком богат и торжествен, чтобы стать по-настоящему красивым. Даже на рисунках-реконструкциях он кажется таким же тяжёлым и статичным, как персидские гробницы, — в нём больше Востока, чем Греции. Возможно, виной тому пирамида, возможно — глухие высокие стены нижнего этажа. Впервые в греческом искусстве в одном здании были объединены все три знаменитых ордера. Нижний этаж поддерживался пятнадцатью дорическими колоннами, внутренние колонны верхнего этажа были коринфскими, а внешние — ионическими.

Плиний утверждает, что мавзолей достигал в высоту ста двадцати пяти локтей, то есть шестидесяти метров, другие авторы дают большие либо меньшие цифры.

Мавзолей стоял в центре города, спускавшегося к морю. Поэтому с моря он был виден издалека и выгодно смотрелся рядом с другими храмами Галикарнаса — колоссальным святилищем Ареса, храмами Афродиты и Гермеса, которые стояли выше, на холмах, по сторонам мавзолея.

По всему античному миру строились копии и подражания Галикарнасскому мавзолею, но, как и положено копиям, они были менее удачны и поэтому вскоре забыты. Он стал так знаменит, что римляне называли мавзолеями все крупные усыпальницы. Построен мавзолей был столь прочно, что, хоть и обветшал, простоял почти две тысячи лет. А о том, как мавзолей погиб, известно из хроники историка позднего Средневековья, где говорится о последних днях ордена иоаннитов на острове Родос.

«В 1522 году, когда султан Сулейман готовился к нападению на родосцев, великий магистр ввиду предупреждения опасности послал нескольких рыцарей, чтобы привести в порядок укрепления и, насколько возможно, воспрепятствовать высадке неприятеля. Прибыв в Мезину (так именовался тогда Галикарнас. — И. М.), рыцари тут же принялись за укрепление замка. За неимением подходящих материалов они воспользовались мраморными плитами и глыбами, из которых состояла древняя полуразрушенная постройка вблизи гавани. Снимая глыбу за глыбой, они спустя несколько дней добрались до какой-то пещеры. Рыцари зажгли свечи, вошли внутрь и увидели прекрасную четырёхугольную залу, украшенную мраморными колоннами, карнизами и различными орнаментами. Промежутки между колоннами были заполнены украшениями из разноцветных мраморов, по стенам и на потолке виднелись мраморные же рельефы, изображавшие различные сцены и даже целые сражения. Подивившись всему этому, рыцари, однако, воспользовались и этим материалом так же, как наружными глыбами. За этой залой они нашли ещё другую, меньшую, в которую вела низенькая дверь. В этой второй зале они увидели четырёхугольный мраморный надгробный памятник со стоящей на нём урною. Памятник этот был сделан очень искусно из белого мрамора, дивно светившегося в темноте. Вошедшие рыцари не имели возможности оставаться там дольше, так как в это время ударил призывный колокол. Вернувшись на другой день, они увидели памятник разрушенным и могилу открытой. На земле были разбросаны кусочки золотой парчи и золотые пластинки. Это заставило их предположить, что пираты, сновавшие у побережья, ночью проникли туда и нашли много драгоценностей…»

Так до нас дошло единственное достоверное описание погребального зала мавзолея, со слов археологов «наоборот» — последних, кто видел мавзолей стоящим, и сделавших всё, чтобы от памятника ничего не осталось.

В середине XIX века путешественники по Малой Азии обращали внимание на то, что стены турецкой крепостицы Будрун, перестроенной из иоаннитского замка Святого Петра, сложены не столько из каменных глыб, сколько из мрамора. Это неудивительно: остатки античных городов всегда служили строительным материалом сначала византийцам, а затем арабам и туркам. Но уж очень красивы и необычны были мраморные плиты стен Будруна: неизвестный гений населил их барельефы неистовыми людьми и богами.

Когда слухи об этом дошли до английского посла в Турции, он приехал в Будрун и после длительных переговоров и множества взяток купил разрешение выломать из стен двенадцать плит и перевёз их в Британский музей. Английские учёные по сохранившимся описаниям и отзывам современников вскоре догадались, что перед ними части знаменитого фриза Скопаса — «Амазономахии».

Убедившись в том, что Галикарнасский мавзолей надо искать в Будруне, сэр Ньютон, хранитель Британского музея, поспешил туда. Первое, что он увидел, высадившись на берег, были два мраморных льва, вставленные в стену крепости мордами к морю. Львы тоже были когда-то позаимствованы крестоносцами для военного строительства. Ньютон не тратил времени даром. Он облазил всю крепость, отыскивая и определяя «ворованные» плиты и статуи. В ожидании разрешения на изъятие плит, как всегда нескорого, он начал искать то место, где когда-то стоял мавзолей, который должен был находиться недалеко от крепости. Иначе бы иоаннитам не было смысла таскать оттуда плиты и глыбы.

За девять месяцев, проведённых в Будруне, Ньютон отыскал обломки мавзолея, а под слоем земли и мусора — ещё четыре плиты Скопаса. Когда же раскопки подходили к концу, обнаружили самую главную находку — расколотые на множество частей двухметровые статуи Мавсола и Артемисии, стоявшие прежде в колеснице, на верху мавзолея, и разрешавшую все сомнения почти целую мраморную лошадиную голову в метр длиной, с бронзовой позолоченной уздечкой и подвесками-украшениями. Удивительно то, что голова оказалась деформированной. Ньютон догадался, что лошади, запряжённые в колесницу карийских монархов, стояли на шестидесятиметровой высоте. Этим-то и объяснялась несоразмерность: на лошадь следовало смотреть издали и снизу.