Чтение онлайн

– Уф, чуть не уснул! А вдруг эта наша апатия - это что-то вроде ее тенет или яда?

– Наверное! Тогда воины Уриенса, наверное, своей яростью хотят их прорвать, но прилипают еще сильнее!

– Ха! И моя головная боль прекратилась из-за ярости: накопилась и вдруг вся вылилась! Похоже на правду. Но кто знает - вдруг мы принимаем за истину обыкновенную аналогию?

Гимн унынию попытались варьировать, но ни один вариант так и не коснулся богини. Шванк заметно раздулся, нахмурился и сделал вид, что копается во вшивой бороде.

– Ну?
– буркнул Пиктор.

– Ну! Я - кастрированный наставник человеческой похоти, и поэтому я управляю. У меня нет бороды, если не понимаешь. Пикси, скажи, чего нет у тебя?

– Красоты и мощи, если верить тебе.

– Наверное, так. А вот чего нет у Филиппа?
– назидательно произнес Гебхардт Шванк.

Того, похоже, познабливало, он - ох, как непривычно!
– не вслушивался в разговор и не направлял его.

– Свободы?
– музыкант попытался изобразить наивного ученика, но у него, в кои-то веки, не получилось; видимо, Пикси на самом деле побаивался.

– Бред. Ни у кого из нас нет свободы, а у Панкратия - менее всего.

– При чем здесь Панкратий?

– Он нас послал...

– За ядом для своего меча...

– И свободы нет ни у кого. Значит, не то.

– Тогда семьи?

– Ха, если этот ставленник даже потеряет сан, то семье-то будет принадлежать по-прежнему! У нас у всех нет семьи.

– У тебя нет. У нас есть Храм.

– Злые силы! Насекомых нет у него, насекомых!
– поразился шут, - Их давно уже отобрали, а он сразу и не заметил!!!

– Не то. Они были у него когда-то...

– Яйца у меня тоже были!!! И поэтому я управляю похотью. Утратив их.

– Знания, образы насекомых - то, что отнято - сегодня придали богине облик. В уме Филиппа.

– Чего нет у богини?

– Облика.

– Верно. Чего еще - чего она хочет, почему не успокаивается, сука?

– Ей нужны все наши тела.

– Но не тела животных.

– Вы думаете, - спросил Филипп, - она хочет обрести тело, но не может? Если так, то ей не нравятся границы, налагаемые телом...

– Так она хочет, по-твоему, превратиться в бога?

– Если понимает разницу, да... Я не о том - она хочет не тело, оно ограничено, а плоть.

– Разница в чем, Филипп?

– Потом расскажу.

Состояние заклинателей изменилось к вечеру. Пиктор и Шванк приободрились и неплохо объели гусиных полоток. А вот Филипп снова свалился, теперь в лихорадке.

– Это бывает, - объяснил он, - когда слишком долго сидишь над непроточной водой и выслеживаешь насекомых. Со мною так было раза два в детстве. Вдруг они на самом деле - маленькие волшебные злые чудовища?

– Давай-ка не болей. Шванк, у тебя есть вторые носки?

Дело в том, что под деревянные башмаки поддеваются толстенные вязаные носки, даже летом.

Пиктор ушел и принес целый подол березовых листьев.

– Носки давай!

Лекарь набил носки листьями, поплотнее, и приказал Филиппу из надеть.

– Где твой плащ, Шванк? Он вроде бы шерстяной?

– Вот.

Филиппа завернули в синий плащ по самые уши и уложили спать, согревая с обеих сторон. По правде говоря, Гебхардт Шванк, на время лишенный плаща, грелся о больного сам, потому что ночью похолодало.

***

После полуночи ударила гроза. Испуганный шквалом, прискакал Вечерок и спрятался под слегка выступающей крышей. Иногда он бил копытами по стене, и тогда к нему кто-нибудь выходил, Шванк или Пиктор. Когда молний почти не осталось, мул успокоился и лишь временами грыз колья и терся о стену - обращал на себя внимание - а в щели незаметно падали черные шерстинки. Ему сонно бормотали что-то утешительное и добавляли, что внутри он, как ни жалко, не поместится. И даже не пролезет в двери. Про дверь ему, кажется, соврали.

Утром небеса были точно так же затянуты толстыми слоями темно-серых и землистых, но тучи эти исправно точили дождь. Он то капал реденько, подобно тому, как на Крайнем Востоке пытают политических противников, по одной спуская капли на их бритые лбы, то превращался в ливень - в экстазе били землю многохвостые металлические плети.

Заклинатели, черный мул, голуби в клетке под двуколкой беспробудно проспали все утро и не видели снов.

Много спустя после рассвета капли все еще падали. Дождь загасил очаг. Разжигать его сейчас смысла не было никакого. Филипп сдвинул синий плащ куда-то в ноги, но поленился снять носки. Еще на заре налетели комары, и теперь они злобно пищали при каждом движении. Пиктор сказал:

– А плохо дело, если все валяются в сырости, в комарах, и никто не торопится бежать по нужде. Спасибо, вода есть еще.

Никто ему не отвечал, и он быстро выдохся и умолк.

На воле - сырость и отражения слишком яркого света... Мул, вероятно, ушел.

Так лежали-лежали, и Гебхардт Шванк постепенно стал видеть внутренним зрением, словно давно ослепший. Так, сам он был прозрачным мешочком с жидкостью песочного цвета. Пленка пузыря разрывалась раз за разом, и густая жидкость утекала в песок. Он и в самом деле устал. "Да, - думал он, - этому есть причины. События летят, начинаются, но не заканчивается ни одно. При чем здесь болезнь Гавейна, при чем мой побег, встреча с богом, этот плененный обезьян и этот роман? Все начала, начала, начала - и ни одного конца. Моя оболочка лопнула, а вода утекла вместе с дождем".

Филипп, дремлющий в центре, выглядел как пространство большой глубины, орехового тона и прозрачное. Центр его казался недосягаемым, а отмечал его некий тонкий стальной столбик, вертикальный, уходящий обоими концами в бесконечность. Это могла быть и лестница для небесных и подземных - или чей-то посох. Или, смущенно позволил прорваться мысли, это может быть шест, у которого вдруг да спляшет некая всем нам знакомая черная блудница.

Хуже остальных чувствовался Пиктор. Он был черным, и это было все, что виделось отчетливо. Черное это служило кожурою, оно пересохло и собралось в складки на складках, крупные и мелкие. Внутри полость с резонансом, и в ней - музыкальный веселый и светлый хаос.

– Вот странно!
– сонно забормотал Филипп, - Я помню, как мне подарили трактат о насекомых. Я помню, как мы с бабушкой ездили на побережье. Я поймал медузу и вынес ее на берег, чтобы рассмотреть получше, а она разорвалась и просочилась через гальку. Бабушка дала мне подзатыльник - за то, что замучил живую тварь. Но этот мальчик мне чужой. Я не чувствую, что это я, просто помню его. Этот наш демон делает так, чтобы жизнь исчезала совсем. Моя история разорвалась и была выпита точно так же, как эта медуза.