Чтение онлайн

Старший лейтенант беспомощно заморгал глазами и стремительно выбежал из блиндажа. Полковник взглянул на часы:

— А теперь, я думаю, можно и позавтракать.

Часы показывали 14.00. Значит, немногим больше полутора суток прошло с тех пор, как я впервые переступил порог штольни, а событий сколько, и каких событий!

…Но расскажем о дивизии. Формировалась она в Омске и состояла почти сплошь из сибиряков. Ее обучал сам Гуртьев, а это что-нибудь да значит.

Хорошо зная, что чем тяжелее боевая подготовка, тем легче бой, комдив долго и настойчиво обучал своих солдат. В лагере под Омском в дивизии Гуртьева служить было так же трудно, как на фронте. Ночи не проходило без тревог, внезапных маршей и сложных утомительных учений. Зато в бой дивизия прибыла закаленной, в бой под Сталинград…

Едва она окопалась, ее стали штурмовать. Порой весь день над передовой висели «юнкерсы», а бомбы сотнями падали в окопы. Жестокие артиллерийские налеты сменяли друг друга. Потери росли. Собственно говоря, уже в первые дни полки лишились больше половины своего личного состава.

Я прибыл в дивизию 28 сентября 1942 года и пробыл в ней почти до конца битвы.

Наша жизнь имела свой быт, и, кстати сказать, довольно прочно установившийся. Я к нему привык сразу и незаметно для себя смирился с трудностями. Смирился потому, что размышлять что к чему времени не хватало. Встав задолго до рассвета, приведя себя в порядок, я погружался в деловую работу штаба дивизии, которая продолжалась до, глубокой ночи. На сон оставалось два — три часа. Работа то и дело прерывалась поручениями, не имеющими отношения к моим, непосредственным обязанностям. Чуть ли не по десять раз в день комдив то посылал проследить за переправой, то в один из полков, то поручал принять пополнение. Все эти задания считались, относительно безопасными, но слово «безопасность» совершенно неприменимо для тогдашних условий. Стали и огня хватало всюду, и путь к дивизионной кухне оказывался не менее рискованным, чем передовая. Расскажу об одном эпизоде. Однажды, например, противник сильно обстреливал пути к заводу. По дороге ходило немало бойцов, и многие из них гибли. Так как под рукой санитаров не оказалось, Гуртьев поручил мне взять разведчиков и заняться эвакуацией раненых. Вышли. Шагов через десять одного из моих ранило. Я с двумя залег, а остальным приказал отнести пострадавшего. Те через четверть часа вернулись. Снова продвинулись немного, и еще один выбыл из строя. Опять приказал отнести. Пока поджидал их, лежащий рядом со мной разведчик был ранен осколком снаряда в голову. Тащу его обратно, и вдруг у входа в штольню — Гуртьев.

— Молодец, — похвалил он меня, — многих вынесли?

Комплимент не понравился. Шутка ли, потерять сразу, так, ни за что ни про что, столько товарищей!

— Никого не вынесли, своих трех ранило, товарищ полковник.

Комдив понял, нахмурился и бросил:

— Отставить, возвращайтесь к себе, — а затем угрюмо: — Работаете на своем сырье.

Впрочем, в этих условиях самым мучительным являлись не подобные боевые эпизоды, а будничный, повседневный труд: выполнение своих непосредственных обязанностей. Самым тяжелым оказалось сесть за стол, взять в руки перо и корпеть над разведдонесением или планом предстоящего поиска. Тут сразу наваливалось всесокрушающее утомление, и голова деревенела. Хотелось спать. Так, словно лучше сна в жизни ничего нет. О постели, и притом настоящей, с чистыми простынями, я мечтал с наслаждением. Словом, чуть попадал в блиндаж, глаза смыкались, голова тупела. Под огнем такого не случалось. Под огнем нервы натянуты как струны, а мысли носятся как бешеные; сейчас же разрядка. Помню, однажды, чтобы не заснуть, напился черного-пречерного чая, такого, что язык стал горьким. И действительно, за ночь ни на минуту не закрыл глаза, а работал едва-едва, голова не варила. А между тем обязана была варить. Штаб — мозг дивизии.

И невольно рождалась зависть к фронтовым и армейским товарищам, имевшим хоть незначительное право на отдых.

Однако наш штаб действовал неплохо. Начальник связи, например, творил чудеса, молниеносно организуя исправления линии, маскируя провода.

Но вернемся к разведывательным делам. По сообщению пленных, в тылах их подразделений появились танки. Это настораживало. По сведениям, полученным из штаба армии, знал, что против нас стоят три немецкие пехотные дивизии, три артполка, один минометный, и, кажется, все, о танках армия ничего не сообщала. Позвонил в армейский разведотдел. Проверил еще раз, танков нет. Значит, лично мне необходимо срочно проверить показания пленных.

Заглянул в блиндаж к разведчикам, те встретили как старого знакомого. Фронт сближает, невольно торопишься полюбить понравившегося тебе человека, ибо кто знает, что завтра с ним случится.

Хозяева блиндажа угощали. А чем принять — у разведчиков всегда есть. На столе появились трофейные неаполитанские сардины и швейцарский шоколад.

Но мне было не до еды, я заговорил о танках. Ребята покачали головами: не слышно, мол, как будто. Вдруг поднимается Ахметдинов и протягивает мне коробку папирос «Казбек». Отказываюсь. На войне тянуло к тому, что покрепче, к махорке, но он упрямо сует свою коробку. Пришлось взять, открыть. Смотрю — внутри ничего. Удивился. А татарин загадочно улыбнулся и рассказал.

Полоса нашей дивизии была в два километра. Передовая тянулась то по обрыву, то по руинам цехов завода «Баррикады». Там один объект одинаково интересовал и нас, и немцев: большой дом, стоящий буквой «Г». Здание выдвинулось углом на позиции противника и для обеих сторон являлось непревзойденным наблюдательным пунктом. Гитлеровцы могли оттуда наблюдать за нами. Вот и претерпевал бесконечные неприятности многострадальный дом. То мы его захватывали, то немцы. И конечно, в основном в нем хозяйничали разведчики. Особенно часто сюда пробирался Ахметдинов. Этот вчерашний сапожник, мастер модельной обуви, превратился в настоящего Шерлока Холмса. Ни одна мелочь не ускользала от него. Попадая в Г-образный дом, он тщательно осматривал комнаты, подбирая каждую мелочь: пустую банку консервов, номер фашистской газеты и пистолетную гильзу. Все свои находки он приносил в штаб, а там делали выводы. Но в течение последних дней ничего нового обнаружить не удавалось. Брошенное вчера ничем не отличалось от брошенного сегодня. И вдруг два дня подряд — коробки папирос «Казбек». Значит, среди вражеских наблюдателей появился некто, вероятно офицер: вряд ли простой солдат достанет большое количество папирос, да еще русских.

Каюсь, вначале я не придал особого внимания находке. Потом почему-то подумалось, а что, если «Казбек» имеет отношение к танкам? Логически трудно установить какую-нибудь взаимосвязь, но… Перед глазами торчал танкист-наблюдатель с коробкой «Казбека» в руках, изучающий с крыши Г-образного дома нашу передовую.

Однако не напишешь же о таких предположениях в штаб армии, не доложишь комдиву, и… я молчал.

На следующее утро произошел эпизод, случайный, неприятный, следствием которого у меня был продолжительный разговор с Гуртьевым.

Начсвязи и я жили вместе. Выспавшись, мы сели обедать, иначе потом не успеешь. Нам принесли щи, а старшина налил в кружки водку. Вдруг — комдив. Полковник посмотрел на щи, приказал вызвать повара.

— Почему для меня варят особо? — строго спросил он.

Повар замялся. Это был пожилой старший сержант с деловитым усатым лицом. Усы придавали ему своеобразную старомодность, словно их владелец выполз из дореволюционного мира, известного больше по картинам. Старший сержант недавно кормил Гуртьева, а потому не знал его привычек.

— Да как же иначе, товарищ полковник, — наконец пробасил он, — куренком весь штаб не прокормишь. Так что уж извините, может, оплошал, но…

Комдив нахмурился:

— Александр Македонский в коммунистической партии не состоял, но, когда в пустыне ему кто-то принес воды, он вылил эту воду. И поступил мудро: начальник должен разделять трудности с солдатами, так-то, старший сержант.

Усач покраснел.

— Можете идти, товарищ старший сержант, — сказал ему полковник, а когда повар ушел, с волнением в голосе заговорил:

— Конечно, это мелочь, но в сталинградских нечеловеческих условиях мы должны быть аскетами, рыцарями без страха и упрека. Мы должны быть счастливы почетной миссией, которую возложила на нас история. — Гуртьев продолжал: — Да, трудности огромные, но впоследствии мы всю жизнь будем вспоминать каждую прожитую в этом пекле минуту. Мы совершаем великий коллективный подвиг. Будь моя власть, я каждому бойцу присвоил бы звание Героя Советского Союза. Понимаете — каждому! Трус здесь не выдержит ни минуты.

Говорил он негромко, проникновенно, душу захватывало. Вдруг полковник увидел бутылку с водкой.

— Пьете? — уже сурово спросил он и, не дожидаясь ответа: — Нехорошо. Если в окопах боец получает свои, положенные по приказу, сто граммов — одно, водка придает ему силы, взбадривает. Она — лекарство для изможденного человека. Но штабным офицерам пить нельзя. Я знаю, валитесь с ног, а голова ваша должна оставаться свежей. Нельзя, товарищи, нельзя…

Мы молчали, нечего было возразить.