Чтение онлайн

Полемикой на своем сайте я не занимаюсь. Просто сообщаю информацию о том, что считаю интересным и заслуживающим доверия. Нужно это кому-то или нет – не моя забота.

Компьютер остается для меня пишущей машинкой повышенного уровня, многих других его возможностей я использовать не могу, а Интернет – источником библиографической информации. Ни чатов, ни форумов я не посещаю, виртуальный секс предпочитаю изучать из вторых рук. Тем не менее я сделал большие успехи. Сначала, стоило мне, в любом сочетании, набрать слово sex, как выскакивали порнографические рисунки, единственным средством остановить их поток была перезагрузка компьютера. Теперь я научился ставить более точные вопросы. Когда писал книгу о мужском теле, открыл для себя бесценные искусствоведческие сайты и музейные серверы.

При возникновении специальных биомедицинских вопросов, в которых я дилетант, очень помогает закрытый сексологический нетворк sexnet. Когда появилась «Виагра», российские СМИ устами нескольких профессоров-медиков захлебывались от восторга насчет того, как она поможет женщинам. Когда кто-то спросил об этом меня, я запросил двух крупнейших в мире сексофармакологов и получил ответ: «Не обращайте внимания ни на какие сенсации, подождите, когда проверку препарата закончит “Пфайзер”». Еще через два или три года ответ был дан: потратив на исследования десятки миллионов долларов, «Пфайзер» эту работу прекратил как бесперспективную. В своих статьях и книгах я объясняю, почему это случилось.

Читатель, который не поленится заглянуть в библиографию моей последней книги о мужчинах, удивится ее свежести, последние цитируемые статьи датированы ноябрем 2007 г. Как такое возможно? Это объяснено в предисловии:

«Искать новые иностранные книги и журналы в российских библиотеках практически бесполезно, у них ни на что нет денег, но в вашем распоряжении есть Интернет. Наберите интересующую вас проблему (лучше по-английски) или название нужного журнала, и Google.com охотно покажет вам оглавление и краткие резюме статей. Правда, за полный текст статьи журнал спросит 30–35 долларов, которых у нас с вами нет, – говорю это с уверенностью, потому что в России умные люди, у которых деньги есть, наукой не занимаются и книг, подобных этой, не читают. Но это не так страшно. Наберите в том же Гугле имя и фамилию автора или точное название статьи, и почти наверняка, хотя и не без труда, вы узнаете его электронный адрес, после чего останется только попросить его прислать вам свой бесценный труд. В восьми случаях из десяти ответ будет положительным (один автор из двадцати, подобно большинству наших соотечественников, на письма не отвечает, некоторые присылают файлы, которые невозможно открыть, а иногда электронные письма, как и обычные, почему-то пропадают), и в статье вы найдете дополнительную библиографию».

Возможно, есть более совершенные методы поиска, но я старый человек и их не знаю, а многие молодые авторы предпочитают скачивать чужие сноски.

Разумеется, я понимаю, что в России нет спроса на науку, и давно уже считаю себя просто графоманом. Компьютер – мой главный собеседник. И каждый морнинг друг единственный в моем дисплее отражен…

Но что еще можно делать в восемьдесят лет, если твоя работа социально не востребована, а отдыхать и развлекаться ты не научился?

Жизнь, как и секс, это игра, в которой нужно получать удовольствие не столько от результата, сколько от процесса.

Первой публикацией, принесшей мне всесоюзную профессиональную известность, стала статья «Наука как форма общественного сознания» (1951). Начало 1950-х было страшным временем. Никакой свободы мысли и в помине не было, оригинальные мысли мог высказывать только Сталин, даже комментировать их было опасно. Книга «Марксизм и вопросы языкознания» поставила много новых вопросов, которые по сути были схоластическими, но тогда казались очень серьезными. Одним из них был вопрос, можно ли считать надстройкой науку. Если бы я работал в Ленинграде, то прислушался бы к мнению старших и не стал влезать в рискованный спор, но в Вологде спорить было не с кем, и я нахально послал свою статью прямо в журнал «Коммунист». Статья была стопроцентно догматической (главным аргументом было толкование сталинских цитат), но одновременно – невероятно смелой, в ней утверждалась – подумать только! – ненадстроечность, неклассовость и беспартийность естественных (хотя, конечно, не общественных) наук. Для ученых-естественников, которых регулярно подвергали идеологическим проработкам, это был подарок.

Очень скоро пришел ответ: статья интересная, «написана с правильных позиций», но так как «Коммунист» уже заказал и получил статью на эту тему, мне рекомендуют связаться с «Вопросами философии», а если повернуть тему в сторону исторической науки – с «Вопросами истории». Вскоре обе редакции сами со мной связались. Такая забота о молодом человеке была не совсем бескорыстной. Как я потом узнал, в Москве одновременно оказались две статьи, написанные с близких теоретических позиций, – двух ведущих истматчиков страны Ф. В. Константинова и М. Д. Каммари и моя. При нормальных условиях преимущество, конечно, получили бы старшие товарищи, но они не хотели рисковать – мало ли что скажет Сталин? – и пропустили вперед, в качестве кошки, юного беспартийного вологодского философа. Так что моя статья в «Вопросах философии», напечатанная в порядке обсуждения, вышла года на полтора раньше, чем статья Константинова и Каммари в «Коммунисте». Никакой дискуссии по ней, разумеется, не было, хотя мне показали в редакции две огромные папки откликов, часть которых была выдержана в классическом жанре политического доноса. Впрочем, других форм полемики в то время не знали, от личных качеств авторов это не зависело. Если все должно быть единственно правильным, марксистско-ленинским, то одна из двух точек зрения обязательно будет не только ошибочной, но и вредной. Естественно, каждый предпочитал, чтобы в этом положении оказался его оппонент. Поскольку из ЦК замечаний не последовало, моя точка зрения стала как бы официальной, а сам я – известным автором (в те годы философией обязаны были интересоваться все).

Параллельно началось мое сотрудничество в «Вопросах истории». Вкус к теоретическим проблемам у советских историков прочно отбили еще в 1930-е годы. В 1950-х годах, чтобы уяснить «для себя», как мы дошли до жизни такой, я просидел несколько недель в спецхране журнального зала Публичной библиотеки и просмотрел комплект журналов «Под знаменем марксизма» и «Пролетарская революция» 1920-х – 1930-х годов. Поскольку позже я к этим сюжетам не возвращался, память сохранила мои тогдашние впечатления. Они таковы.

Сначала по всем теоретическим вопросам шли дискуссии, они были интересными, но жестко идеологическими. Их участники клеймили друг друга последними словами. Больше всего попадало тем, кого считали не марксистами, а «попутчиками», буржуазными спецами, которых советская власть унаследовала от прошлого. Спецы слабо отбивались, иногда каялись, но серьезными противниками их не считали, главная полемика шла между разными «марксистами», только они могли претендовать на власть и влияние. Постепенно их взаимная критика становилась все более жесткой, напоминая скорее политический донос. Видимо, это пригодилось и ГПУ. В 1930-х годах почти все «теоретики», независимо от полярности их взглядов, исчезают, а дискуссии автоматически свертываются. Всем все становится ясно.

Из философской литературы на меня самое сильное впечатление произвел последний доклад А. М. Деборина, когда он еще пытался защищаться. Кажется, это было в 1929 году. Он как в воду глядел, говоря, что «большевизировать» философию марксизма невозможно, что это приведет к вырождению теории и замене ее простым комментированием партийных решений и т. п. В 1950-е годы было ясно, что именно так все и случилось.

В исторической науке происходило чуточку иначе. После того как «марксисты» друг друга истребили, на авансцене оказались презренные «буржуазные попутчики», которые, худо ли, хорошо ли, собирали и описывали факты, но всякой новой теории справедливо опасались. Нас учили именно по их учебникам, а ревизионизмом стало покушение на их традиции. Вероятно, в разных отделах истории дело обстояло неодинаково, но о серьезном движении мысли речи просто быть не могло. В 1950-х теоретические споры пытались возродить, но на сугубо догматической базе комментирования общих положений истмата. Именно сюда меня и занесло.

Жанр своих тогдашних статей и брошюр о «законах истории» я сегодня определил бы как творческую схоластику. «Творческую» – потому что обсуждались действительно серьезные и отчасти новые проблемы, а «схоластику» – потому что в этих спорах и дискуссиях не учитывалась специфика реального исторического познания. По правде говоря, многие конкретные исторические исследования того периода интеллектуально были ничуть не лучше, но там отсутствие мысли пряталось за обилием фактов, а в теоретических статьях вульгарность и цитатничество выступали во всей своей неприглядной наготе. Перечитывать их сегодня невозможно, хотя какая-то мысль там гнездилась.