Чтение онлайн

С 1904 года и вплоть до его закрытия в 1918 году («журнал разгромлен…») Короленко — редактор и издатель «Русского богатства». Жил в основном в Полтаве. В революцию 1905 года, во время крестьянских волнений на Украине, в Первую мировую войну, в революцию 1917 года, в гражданскую войну Короленко занимал позицию демократа и гуманиста, возмущенного творимым вокруг злом и насилием. Резко выступал против гонений на евреев («дело Бейлиса»), против черносотенных расправ, ну, и, конечно, против большевистских репрессий, против арестов, грабежей и расстрелов.

Короленко оказался единственным из выдающихся русских интеллигентов, который не только не умел молчать, но громко протестовал — печатаю, публично. «Во мне вечная оппозиция», — говорил про себя Короленко. «Радуешься тому, — писал Бунин, — что он живет и здравствует среди нас, как какой-то титан». За глубоко отзывчивое сердце Короленко любили душевной любовью. Его называли «нравственным гением», «адвокатом слабых и угнетенных». В глазах всей русской общественности Короленко был «совестью» и «судьей».

По поводу книги Короленко «История моего современника» (над ней писатель работал 20 лет) Александр Амфитеатров воскликнул: «Благоухающая книга!» — и отметил, что много есть писателей «моднее» и «шумнее» Короленко, но он — зеркало русской совести, ибо «нет на Руси другого писателя, которому общество так любовно и твердо верило бы», «в котором полнее видело бы все хорошее, что есть в переживаемом веке» (1911).

Вот и Ленин в дореволюционные времена считал Короленко «прогрессивным писателем», а затем резко изменил о нем свое мнение. Брошюра Короленко «Война, отечество и человечность» (1917) вызвала бешенство Ильича и была объявлена «крамольной». «Буржуазный интеллигент! — в сердцах Ленин обозвал Короленко. — Жалкий мещанин, плененный буржуазными предрассудками!» Ну, а далее последовала печально знаменитая ленинская оценка интеллигенции вообще: «Г…о!»

В свою очередь Короленко написал несколько писем Луначарскому и пытался объяснить ему свою позицию неприятия «диктатуры штыка». «Вы ввели свой коммунизм в казарму…» — писал Короленко и выразил уверенность, что «рабочая Европа не пойдет вашим путем, а Россия, привыкшая подчиняться всякому угнетению, не выработавшая формы для выражения своего истинного мнения, вынуждена идти этим печальным, мрачным путем в полном одиночестве».

Короленко постоянно выражал протест, доказывал, спорил, гневался по поводу того, что творилось вокруг, но все это, естественно, не меняло положения вещей. Коллега Короленко по редакции «Русского богатства» Аркадий Горнфельд отметил, что «он — как говорил Ницше о Тэне — читает проповеди землетрясению».

Увы, это так. Старая истина: нет пророков в своем отечестве, хотя именно Владимир Короленко высказал горькое и пророческое наблюдение: «Мы, как государство, консервативны только в зле. Чуть забрезжит что-то новое, получше, гуманнее, справедливее, и тотчас гаснет. Приходит „новый курс“ и отбрасывает нас к Иоанну Грозному…» (1911).

«Сильная власть» никогда не была в России властью закона, права и справедливости, а всегда торжеством насилия и бессудностью всея Руси. Это, конечно, «удобно» для правителей, но гибельно для страны, много раз повторял Короленко, предвидя ту катастрофу, к которой фатально приближался государственный корабль России. Как провидец, он предвидел будущие многие беды и несчастия. Но до большой крови Короленко не дожил.

В 1921 году тяжело больному 67-летнему Короленко был предоставлен специальный вагон-салон для поездки за границу на лечение вместе с семьей, однако писатель отказался, воспринимая это как подачку власти. Хоронила его сорокатысячная толпа, в которой были представители всех слоев — и рабочие, и интеллигенция, и духовенство… Когда процессия проходила мимо тюрьмы, заключенные пропели «Вечную память».

Как писал Айхенвальд: «Залитая кровью и слезами, достигшая пределов человеческой несчастности, Россия, среди многих и многого, лишилась недавно и Короленко. В мире других смертей потонула его смерть…»

В 80-х годах XIX века Всеволод Гаршин сказал о Короленко: «Это еще одна розовая полоска на небе».

И вот — «розовая полоска» погасла…

Советский поэт Николай Старшинов снисходительно писал:

Андрей Вознесенский о Крученых написал по-своему: «В свое время он был Рембо российского футуризма. Создатель заумного языка, автор „дыр бул щыл“, он внезапно бросил писать вообще, не сумев или не желая приспособиться к наступившей поре классицизма. Когда-то и Рембо в том же возрасте так же вдруг бросил поэзию и стал торговцем. У Крученых были строки:

Образования он был отменного, страницами мог говорить из Гоголя, этого заповедного кладезя футуристов… Сероглазый принц… утренний рожок российского футуризма — Алексей Елисеевич Крученых. Он продал всех и вся, свою жизнь, друзей, стал воришкой, спекулянтом. Но одного он не продал — своей ноты в поэзии. Он просто перестал писать. Поэзия дружила лишь с его юной порой. С ней одной он остался чист и честен. Жил он на Кировской в маленькой кладовке…»

Оставим на совести Вознесенского наветы «воришка» и «спекулянт», возможно, это всего лишь поэтическое преувеличение. А вообще частная жизнь — это одно, а творчество — это нечто иное. Детали быта мало кого интересуют, а вот бытие…

Великий заумник, дикая роза футуризма, «футуристический иезуит слова» (Маяковский), «легкомысленный максималист» (Б. Лившиц), бука русской поэзии, радикал из радикалов, маргинал из маргиналов, — как только не называли Алексея Крученых, — он появился на свет в бедной крестьянской семье. Отец — выходец из Сибири, мать — полячка. Учился сначала в Херсоне, а потом в Одессе. Окончив художественное училище, получил диплом учителя графических искусств, что позволило ему в дальнейшем самому оформлять свои книги. Он набирал их разными шрифтами, а то вырисовывал литографическим карандашом, располагая слова так, что, кажется, они сошли с ума: слова изгибаются, кувыркаются, запрыгивают друг на друга, что вполне соответствовало зауми слов. Живя в Херсоне, Крученых издал два альбома «Весь Херсон. В карикатурах, шаржах и портретах», по его словам, «сильно взбаламутивших… скучноватую родину».

Осенью 1907 года (ему шел 22-й год) Алексей Крученых приехал в Москву. И закрутилось, и завертелось, и понеслось. Дружба с Бурлюком, Маяковским и Хлебниковым. Вступление в группу кубофутуристов, — и стал Крученых «самым прочным футуристом как поэт и как человек» и, как говорится, на всю оставшуюся жизнь.

Непонятно? Но, как говорил Маяковский:

Он и «учил», взбудоражив все языкознание своего времени, противопоставив традиционному «сладкогласию» свое «горькогласие», сделав «установку на звук», отсюда все крученовские звуковые выверты:

Немыслимые звуковые комбинации, заумный язык. Как заявлял Крученых, «поэзия зашла в тупик», единственным «почетным выходом» из него мог быть лишь переход к «заумному языку», ибо «заумь — первоначальная (историческая и индивидуальная) форма поэзии». И Крученых приводил пример: «Лилия прекрасна, но безобразно слово „лилия“, захватанное и изнасилованное. Поэтому я называю лилию еуны — первоначальная чистота восстановлена». Эта цитата взята из крученовской книги «Апокалипсис в русской литературе».