Чтение онлайн

— Раз уж вы меня «супчиком» укоряете, расскажу и я вам историю… — Механик отправил в рот румяную картофелину и стал прицеливаться и следующей. — Ходили мы с визитом в одну страну… Пришли мы, значит, все честь честью, то да се. Короче, пригласило тамошнее Общество дружбы наших моряков в ресторан. Дело было днем. Банкетный зал — такой: под старину, мореным дубом отделанный — зафрахтовали только для нас. Хозяева обещают: «Обедом угостим — ахнете!» В общем, презент нам подготовили. — Механик интригующе помолчал, занявшись бараниной, шпигованной чесноком. — Так на чем это я? Ах да. Вижу: тащит их сияющий шеф-повар самолично большую супницу, а вокруг официанты суетятся. У всех улыбки до ушей — знай, мол, наших! Аппетит у меня разыгрался. Потираю руки, жду — как-никак, первый раз за границей. Ну, думаю, отведаю заморских яств. Шеф-повар этаким театральным жестом поднимает крышку и… что такое? Что я вижу?! Наши родимые, наши неизменные, наши непревзойденные… «Шти»!

— Суточные?.. — насмешливый вопрос донесся из той части стола, где обычно садятся лейтенанты.

— Захотел! — с пафосом воскликнул механик. — Самые что ни на есть общепитовские. Из прошлогодней капустки.

— Презент! — сочно хохотнул корабельный ракетчик. — А на второе чем вас удивили?

— И на второе, и на третье было что-то «а ля рюс». С квасом. Но не это главное. Здорово они пели ваши песни. Один я молчал.

— На «шти» обиделся?

— Зачем? Слов не знал… Толстенький господин мне в грудь тычет, потом на рот показывает. А я ему на свои уши. Мол, медведь на ухо… Зато гопака я им выдал, аж стены дрожали! Мой толстячок долго хлопал в ладоши и кричал в упор: «Ша-ай-ба, ша-ай-ба! Мо-ло-дес!» Все-таки принял меня за глухого.

Как Иван Иванович пляшет, было доподлинно известно. На всех вечерах в Доме офицеров он с супругой неизменно брал призы. Она горделивой павой семенила посреди вала, а он вертелся вокруг нее чертом и выкидывал такие коленца, что зрители диву давались.

— Все это очень интересно, я бы сказал, поучительно, но послушайте… — Белов отодвинул стакан с недопитым компотом подальше, вытер салфеткой рот и только приступил к следующей истории, как в иллюминаторах показался берег, приближавшийся с каждой минутой. Офицеры, к немалому сожалению, вынуждены были покинуть насиженные кресла, так и не дослушав очередную беловскую быль-небылицу. Корабль подходил к гавани.

Швартовка! Какое умение, какое чутье, какой глазомер нужны командиру, чтобы провести ее с одного захода и застыть у стенки точно на своем месте! Как сильно и в какую сторону дует ветер, тесно в гавани или просторно, хорошо видно или плохо — все это на редкость изменчиво, зыбко, однако в считанные мгновения надо найти единственно верный ответ: где сподручнее отдать якорь, как ходко и каким курсом двигаться к берегу, чтобы не было опасности ни тебе, ни другим. Во всем нужна золотая середина, и угадать ее — чистейшее командирское умение.

А экипаж?.. Малейшая заминка с отдачей якоря, задержка с реверсом машин, неловкость в подаче концов — считай — швартовка сорвана! В лучшем случае придется повторить, а в худшем? В худшем навалишься на стенку или на другой корабль.

Павлов когда-то сам умел швартоваться и до сих пор был неравнодушен к атому щекотавшему нервы зрелищу. Ему понравилось, как они выходили в океан, и теперь он с интересом, даже ревниво, наблюдал за возвращением.

Опять авральный сигнал. Опять замирают палубные команды. Опять вездесущий боцман готовит якоря к отдаче, готовит кранцы, швартовы.

Сильный, порывистый боковой ветер. В бухте тесно. У берега еще теснее. Между соседями, пришедшими из океана раньше, лишь небольшие узкости, куда предстоит втаскиваться.

Снова командир все оглядывает, прикидывает, подсчитывает. Снова он в крайнем напряжении, и это напряжение по невидимым нитям передается морякам.

Чуть сбавив скорость, корабль прогарцевал по бухте, гуднул для порядка, дескать, сворачиваю вправо, вышел на ветер и сразу застопорил машины. Вахтенный офицер тут же толкнул телеграф на «задний ход», и, как только начали пятиться к берегу, послышался уже хорошо знакомый басок командира:

— Отдать якорь!.. Флаг перенести, гюйс поднять!

Дробно загремела в клюзе якорная цепь, бросившаяся вдогонку за якорем. Шумный нырок многопудового слитка сопроводился пышным каскадом сверкающих на солнце брызг. Флаг лихо понесся с мачты, а его двойник так же лихо поднялся на кормовой флагшток. Корабль еще продолжал пятиться, вытравливая цепь. С бака доносилось:

— На клюзе пятьдесят метров… На клюзе сто метров…

Наступало самое трудное. Свежий боковик сдувал корабль в сторону, как легкий парусник. Надо было наперекор ветру угодить между пирсом и плавбазой, стоявшей неподалеку. Теперь все зависело от морского глаза командира. Подправляясь то рулями, то машинами, он держал курс точно на свою стоянку. И наконец вот он, пирс. Совсем рядом.

— Задержать якорь-цепь! Подать кормовой! Подать носовой! — торопливо разносилось по палубе.

Взметнулись к небу бросательные груши, а командир, на секунду тормознув передним ходом, остановил корабль. Все было сделано на одном дыхании.

— Видал? — Белов не мог спрятать довольной улыбки.

— Ничего не скажешь! — Павлов целиком разделял его мнение: швартовка удалась.

— А у меня все такие! — шутливо хвастался Белов. — Завяжи им глаза — все равно будет тютелька в тютельку.

Торпеды отдыхают. Набегались, нанырялись, натрудились в океане, успокоились — теперь пусть люди раскрывают их маленькие тайны. Крышки и пробки залеплены мастикой, на мастике красуется личная печать самого Петра Савельевича. Эту операцию Жилин проделал сразу, как только вернулись к берегу.

— Дабы результаты стрельбы остались достоверными, — привел он свой довод.

Для разоружения торпед собрались все, кто так или иначе участвовал в стрельбе. Верховодил Жилин. Интересовали два обстоятельства: добились ли корабли попадания и как вело себя оружие? Их можно было установить по пленкам.

Матросы Городкова с волнением вскрывали горловины, извлекали записывающие коробки, а пленки срочно отдавали в лабораторию. Пока их там проявляли и закрепляли, матросы осматривали приборы, сравнивали, как они выглядели до стрельбы и теперь. Работа захватила всех и выполнялась с известной долей торжественности и взаимной предупредительности. Береговые торпедисты прямо-таки показательно проверяли свою технику и с удовольствием поясняли корабельным офицерам, что устройство сработало исправно и что такая исправность заложена ими ранее, при подготовке. Офицеры придирчиво следили за проверками и вынуждены были признать, что «после того» оказывалось ничуть не хуже, чем «до того».

Вскоре из лаборатории принесли проявленные пленки, и можно было переходить к главному. Особый интерес вызывала торпеда с «тридцатого», ведь Жилин сомневался в ее исправности. Скользкая кинолента затрепетала у него в руках. Недовольно хмурясь, он разглядывал ее на свет, брезгливо щупал, разглаживал, растягивал и невнятно приговаривал:

— Чепуха какая-то. Ничего не пойму. Или без очков не вижу?..

Рыбчевский с Городковым тоже подхватили многометровую ленту. Липкая, мокрая, она лучше всяких слов говорила, как вела себя торпеда.