Чтение онлайн

Человек с плакатом неподалеку от Анны, пожилой, в темной одежде, по ошибке принял этот «обмен мнениями» за интерес к происходящему и повернулся к говорившим.

– Русские убивают наш народ, – произнес он с сильным акцентом, с трудом подбирая слова. – Каждый день умирают многие сотни. Пожалуйста, англичане! Вы нам помочь…

Женщина непонимающе уставилась на него.

– Думаешь, мы хотим новой войны? – закричала она. – Думаешь, нам очень нужно, чтобы на головы наших детей снова падали бомбы из-за каких-то чертовых иностранцев!

Толпа двинулась снова. Между Анной и краем тротуара возникло пространство.

– Давай сюда! – воскликнул Ричард и вытянул Анну из толпы.

Под проливным дождем они перебежали через Ноттинг-Хилл-гейт, потом прошли темными извилистыми переулками и наконец очутились перед домом с высокой террасой. Ричард позвонил в колокольчик. Анна едва успела разглядеть заросший садик перед парадным входом и, кажется, детскую коляску под навесом, как дверь отворила стройная миловидная женщина с копной светлых волос.

– Ричард! – воскликнула женщина. – А вы, должно быть, Анна? Меня зовут Элизабет. Как замечательно! Мы давно хотели с вами увидеться!

Она повела гостей через узкий коридор, ловко огибая большого, слегка облысевшего плюшевого медведя и прислоненный к стене детский скутер.

– Столкнулись с демонстрацией? – спросила Элизабет, когда они поднимались по узким ступенькам. – Венгры целый день протестуют перед русским посольством. Бедные люди! Удачи им!

Она неожиданно свернула куда-то вбок, в кухню, завешанную выстиранным бельем. Там сидел маленький мальчик и ел хлопья в компании морской свинки, примостившейся рядом с его тарелкой.

– Джеймс считает, никто и пальцем не шевельнет ради них. Так уже было во время Мюнхенского сговора, – сказала Элизабет едва поспевающим за ней Анне и Ричарду. И тут же, не переводя дыхания, обратилась к мальчику: – Дорогой, не забудь посадить Патрицию в клетку. Помнишь, как ты расстроился, когда папа чуть на нее не наступил?

В ненадолго установившейся тишине, пока Элизабет перекладывала кубики льда из холодильника в стеклянную миску, стали отчетливо слышны доносившиеся откуда-то сверху звуки двух разных мелодий, игравших одновременно, и безудержный детский смех.

– Боюсь, у девочек нет музыкального слуха, – заметила Элизабет и добавила: – Конечно, никто не хочет третьей мировой войны.

Когда они выходили из кухни, Анна увидела, что морская свинка влезла передними лапами в тарелку и чавкала, поедая хлопья. А мальчик сказал им вслед:

– Патриция не виновата. Папа не смотрел под ноги!

В соседней угловой комнате, служившей гостиной, их ждал Джеймс Диллон; его профиль римского императора смотрелся забавно в сочетании со старым свитером вместо привычного в студии полосатого костюма.

Когда все расселись с напитками в руках, Джеймс поцеловал Анну, обнял Ричарда за плечи и поднял свой бокал:

– За вас! За новый сериал Ричарда (уверен, он будет так же хорош, как и предыдущий) и за новую работу Анны!

Это был сигнал, которого, нервничая, ждала Анна.

– Боюсь, мне не удастся приступить прямо сейчас, – поспешно сказала она и объяснила: у нее заболела мама.

Диллоны отнеслись к новости с пониманием. Джеймс сказал, чтобы Анна ни о чем не беспокоилась: пусть берет отпуск на столько дней, сколько потребуется. Элизабет сказала, что очень сочувствует Анне, но сейчас, с появлением пенициллина, пневмония уже не так опасна, как раньше, – и спросила:

– А чем твоя мама занимается в Берлине?

– Ты же родом оттуда, так? – уточнил Джеймс.

– Мама переводит документы для Американских оккупационных сил, – объяснила Анна. И да – до того, как им пришлось бежать от нацистов, их семья жила в Берлине, ей тогда было девять лет. Я не видела всех этих ужасов, – быстро добавила она, заметив тревогу в глазах Элизабет. – Мои родители успели вывезти нас до того, как все началось. Нам с братом было даже интересно. Перед тем как приехать сюда, мы жили в Швейцарии, потом – во Франции. Нам нравилось ходить в разные школы и учить разные языки. А вот родителям, конечно, было нелегко, особенно отцу. Ведь он был писателем.

– Ужасно, – покачал головой Джеймс.

А Элизабет спросила:

– Где сейчас твой отец?

– Он умер вскоре после войны, – ответила Анна и неожиданно почувствовала себя совершенно беззащитной. Что-то всколыхнулось в ней, и она заговорила быстро-быстро, желая удержать свои чувства внутри: – В Гамбурге. Наверное, это выглядит странно: ведь папа не был в Германии с тех пор, как мы оттуда уехали… Но Британская контрольная комиссия [3] обратилась к нему с просьбой написать о возрождающемся немецком театре. До прихода Гитлера к власти папа был известным театральным критиком, и, я думаю, там решили, что это будет полезно для поднятия духа немецкого общества, – бормотала Анна скороговоркой.

Анна запнулась, но Диллонов, как она поняла, история захватила, и ей пришлось продолжать.

– Папу отправили в Берлин на самолете. До этого он никогда не летал, но ему понравилось. Думаю, он не знал, что ждет его по прилете. У самолета отца встречали фотографы и репортеры. В честь него дали торжественный ужин. Потом повезли показывать город. А когда вечером он пришел в театр, весь зал поднялся и стал ему аплодировать. Думаю, для него все это оказалось чересчур. – Анна взглянула на Ричарда, внезапно усомнившись, стоит ли продолжать. – С ним случился удар, и спустя несколько недель он умер. Мама была рядом с ним… а мы… мой брат и я…

Ричард накрыл ее руку своей:

– Я жалею, что не знал его. И не читал его вещей. Мне кажется, их невозможно перевести.

Джеймс наполнил бокал Анны, и Диллоны тактично сменили тему разговора: заговорили о переводах вообще и о последней французской пьесе в частности.

Анна была благодарна Ричарду за то, что он держал ее за руку, и за возможность не принимать участия в беседе. Что это она так расчувствовалась! В конце концов, это случилось много лет назад. Но воспоминания не отпускали ее. Она видела папин гроб, накрытый английским флагом. Ей объяснили, что так принято, когда англичанин умирает за границей. Странно! Ведь папа так и не научился как следует говорить по-английски, да и англичанином официально стал только в последний год своей жизни. В ледяном зале немецкие музыканты играли Седьмую сонату Бетховена, которую папа очень любил. Вместе с Максом и местным журналистом гроб несли британские солдаты.

Как папа и представлял себе.

Если бы умерла мама, все было бы по-другому… Но мама, безусловно, не может умереть. Она очень сильная. Анна вдруг ясно вспомнила маму, когда они с Максом, потрясенные случившимся, приехали к ней в Гамбург, тогда совершенно разоренный, и пили чай в спальне – единственной отапливаемой комнате в их номере.

– Bitte etwas Tee! [4] Я должна вам кое-что рассказать. О папе, – сказала мама.

«Что еще можно добавить к тому, что папа умер?» – подумала Анна.