385. Nocturne [184] («Спустилась ночь легко и глухо…»)
Спустилась ночь легко и глухо.Надраил месяц острие.Сосна, косматая старуха,глядится в прошлое свое.Как черные, немые змеиползут равниной струи рек,и в небо глаз поднять не смеетземле подвластный человек.Так. Нет конца, как нет начала,и месяц света не прольет,когда к последнему причалудокатится разбитый бот.
184
Variant in the first stanza in the manuscript: «Спустилась мочь легко и глухо,/Луны сверкнуло острие, / сосна, как черная старуха, / глядится в прошлое свое». The manuscript also has two lines which were left out: «Шли облака толпой веселой, / глотали солнце на пути».
25 января 1961 г.
386. Отцу
Над улицей серой нависла туча.На японскую ширму похожий,шелк дождя закрывал дома вдалекеи прохожих.Пожилой мужчина в дождевикеи в шляпе, чуть нахлобученной,ждал трамвая у остановки…Так страннопохожий, —совсем как тот, давнишний, близкий:руки в карманах,немного неловкий;из-под шляпы, надвинутой низко,седые виски видны.Профиль мелькнулсквозь серые нитиосеннего дня: как будто годы —целая четверть века —не сумели его изменить!В память кольнуло —и канул в воду.Так просто.Стоял человек невысокого роста,и дождь, точно ширма, закрыл человекаи дома с другой стороны.
За серым рукавом залива,где ветер — вечный дирижер,где он бурунов лейт-мотивынесет к отрогам дальних гор,где звезд туманно-белых трассыродятся за плечом скалы,—встают лиловых гор террасыиз сумеречной и холодной мглы.В тени глубокой, черной щели,в дичи разлоговин глухих,приморский шторм ломает ели,ползучие съедает мхи;и там, в затерянных каньонах,под сенью скромных очаговживут, кто любит эти склоны,аккорды волн и ветра рев.Вот этих диких гор подножьяи хмурый этот океанвсего на свете им дорожеи им других не нужно стран.И в день, когда для них настанетназначенный им часуйти за дальнюю из гранейсиреневых террас —они поднимутся по круче,туда, где льется свет,и скажут — там, наверно, лучше…но гор и моря нет.
185
Шаньнун: shanshui (Chinese), literally mountains and rivers, i.e., landscape, nature.
У окна зацветала белая слива.В учебной больнице, за стеной,пищали крысы, собака выла тоскливо,и где-то в недрах кричал попугай — больной.Лабораторию, где микротомы,крутясь, гудели, и густо висел формалин,наполнил дух голубой весенней истомыс окрестных садов и зеленых дальних равнин.В конце раскинувшейся больницы,в сером переднике, в маске по самый лоб,хирург вырезал людского тела частицы,отправлял к патологу, под микроскоп.А тот, в котором теплилась силапосле наркоза и ножа,в окно от края своей могилына белую сливу смотрел, дрожа.
186
With a notation dated 19 May 1994 in the manuscript: «Его последняя весна. For Max Angell, a patient at UC Hospital.» The UC Hospital was a Medical Center at the University of California where Mary Vezey worked for some time.
20 апреля 1961 г.
389. «Я слышу мелодию песни так ясно…»
Я слышу мелодию песни так ясно,каденцию нот, голубые бемоли,но только слова вспоминаю напрасно,и думать о них не умею без боли.Закат розовеет, бледнеет и тает:как занавес, ночи спустились порфиры,и память одни за другими листаетстраницы раскрытого в сердце клавира…Но слов не найти… Одинок неизменно,несется мотив в темноту сиротливо,и кажется, где-то в орбитах вселеннойзамолкнут, остынув, слова без мотива.
23 августа 1961 г.
390. Nocturne («Встревоженная тишиной…»)
Встревоженная тишинойглухой, глубокой, долгой ночи,я часто слышу sotto voceмотив, поющий мне одной.Я знаю: он меня зовет,и ухожу за ним, без спора,за изумрудные озера,в страну нетронутых высот,куда еще никто не взлези где еще не дрогнет эхолюдского говора и смехасквозь девственный молчащий лес.Там звезды клонятся в кусты,и на опушке, у поляны,дурманят запахом медвянымполураскрытые цветы.Я долго там одна брожу,и звуков ночи слышу много,но где лежит туда дорога,я никому не укажу.И знаю: — ранним утром пустья возвращусь в свой шумный город,но в легкой памяти не скорорастает радостная грусть.
В твоем саду зеленый пруд,над ним ракитовые ветки,и птицы синие поюту входа мраморной беседки.Куртины дышат резедой,левкоем и гелиотропом,и ты, — веселый, молодой, —по золотым шагаешь тропам.Но это — сон: разбит фонарь,не видно вех на поле мглистом,и не найти тебя, как встарь,в саду зеленом и душистом.
187
In one of the manuscripts this poem is en titled «Брату.» For B.B. see note on poem 54.
Белая апрельская луна,и, остановившись в этом миге,кружевом курчавилась волна,точно на пейзаже Хирошигэ.Там, где горизонта полоса,лунный луч своей рапирой тонкойосторожно тронул парусауходящей на ночь в море джонки.Мы следили, стоя там, одни,как в воде у самого причалаинфузорий вспыхнули огни;слушали, как тишина молчала,И за то, что мы стояли там,нам присуждено хранить навекив памяти, как нерушимый храм,эту ночь в порту Шимоносэки.
188
Published in the anthology of Russian emigre poetry Sodruzhestvo, Washington, 1966, p. 116. Variant in the last line in the manuscript: «Ночь, апрель, залив Шимоносэки».
9 мая 1962 г.
393. Lac Leman («Есть сон: в нем все перемешалось…») [189]
В.В.
Есть сон: в нем все перемешалось —озера, улицы, мосты,давнишняя ребячья шалость,и много встречных лиц, и ты.Как будто я, совсем другая,забыта всеми и одна,под эхо гулкое шагаюв безлунную трущобу сна.Детьми мы бегали по полю —но резко оборвался путь…Законы жизни не неволюи не прошу тебя вернуть.Друг друга раньше мы встречали:ты помнишь — ярко бил фонтанв тот день, когда корабль отчалилна светлом озере Леман!Дома поплыли, взмылись горы,аэропланное крылонеотвратимо и без споратебя, как тень заволокло.Ушли деревья, берег, крыши,фонтан, мосты и фонари.Одни часы на башне слышуу перекрестка Корратри,и стихшей чернотой ночноюлечу, иду ли — не понять,лишь в памяти передо мноюозерная пустеет гладь.
189
Корратри: Corraterrie, a street in Geneva. For В.В. see note on poem 54.
Женева, 20 сентября 1962 г.
394. Последнее свидание («Мы куда-то шли и говорили…»)
В.В.
Мы куда-то шли и говорилив городе, в котором мы росли;звезды те же самые светили,что когда-то начали светить,но не помнится, куда мы шли.Было времени ужасно мало —разве можно все обговорить?Где толпа крутилась и мешала,я на площади большой отстала,не смогла тебя остановить.Я тебя по улицам искала,вдоль решетки длинного канала,облако зловещее вставало,как огромный гриб, с конца земли.Я звала тебя и догоняла,в переулке темном и пустом,только эхо гулко отвечалои само с собой перекликалось,а потомдаже эхо где-то потерялосьза мостом.
Женева, 1962 г.
395. «Так всем и говорю: „Не спорьте”…»
В.В.
Так всем и говорю: «Не спорьте».Я знаю, в тот короткий часна лондонском аэропортемы виделись в последний раз.Текла, серея, Темза где-то,вздымались древние мосты.Через Ламанш твоя корветтатебя спустила с высоты.Друг друга долго мы искалив многоязычной толкотне…Крылатая махина сталиприцеливалась к вышине.Конечно, и тебя встречалане раз в чужих портах, — но тутхотелось вспомнить все сначала,всю жизнь, в те несколько минут.Мы обнялись. И слов не надо,и слез не вытереть с лица…Вокруг взметнувшейся громадыпустеет небо без конца.