Чтение онлайн

Место, где я свел знакомство с Джоном Кийайа, не так уж далеко от того, где Стенли встретил Ливингстона. Это было на озере Танганьика, на борту «Льембы», грузового судна, перевозившего и пассажиров, которое в ту пору обеспечивало регулярную связь между Бужумбурой, столицей Бурунди, и Мпулунгу, что на севере Замбии. По своему происхождению «Льемба», носившая изначально другое имя, была военным кораблем, построенным в Германии и после Первой мировой в разобранном состоянии доставленным сюда с побережья Индийского океана с целью лишить британцев и их союзников доступа к озеру. Затопленная побежденными немцами, затем поднятая снова на поверхность англичанами, «Льемба» была приспособлена этими последними для коммерческих перевозок, которые она осуществляет и поныне, с течением времени подвергаясь некоторым трансформациям, от которых ее внешний вид, однако, почти не пострадал.

Наше знакомство произошло ночью, когда «Льемба», на несколько часов задержавшись в Мпулунгу, взяла было курс на север, но из-за неполадок с электричеством, временно погрузившим нас во мрак, отдала якорь напротив Касанги. Селение расплывалось в потемках так же, как наше судно, его насилу можно было различить на темном фоне холмов, у подножия которых оно пристроилось. В этих-то обстоятельствах Джон и подкатился ко мне, видимо по манере держаться необоснованно приняв меня за священника. Он сам в ту пору был семинаристом, хотя впоследствии ему предстояло сменить специализацию. Перекинувшись со мной парой слов, Джон собирался сесть на одну из пирог, что сновали взад-вперед между судном и берегом, должно быть уже ощущая, до чего неприятна вся эта обстановка — темнота, качка и т. п., включая мои предубеждения, поскольку я был не слишком любезен, уверенный, что у него одно на уме — что-нибудь выцыганить, да и настроение у меня уже было серьезно испорчено после тщетных поисков, на которые я потратил все время нашей стоянки в Мпулунгу: я в этом городе искал исправный туалет, ибо тот, что имелся на борту, так долго не чистили, что дерьмо грозило хлынуть в проход между каютами.

Однако после этой встречи, хоть памятной ее не назовешь, Джон прислал мне письмо, в котором описывал нападение гиппопотама — «a devil of a hippopotamus» — на ту пирогу, в которую он тогда сел, чтобы добраться до берега, и, может статься, именно упоминание о гиппопотаме побудило меня ему ответить. Этот обмен письмами положил начало переписке, которая с тех пор не прерывалась вплоть до пресловутого послания о собаках.

Из Сумбаванги мы возвращались, потратив на дорогу несколько часов, на красном пикапе, нанятом по крайне высокой цене у начальника таможни, и случаю было угодно, чтобы к Касанге мы подкатили в тот самый момент, когда вдали на озерном горизонте проступил силуэт корабля, незабываемо характерный; что до меня, я не видел «Льембы» со дня нашего знакомства с Джоном, а это было двадцать лет тому назад; теперь я с удовольствием констатировал, что она все та же, какой мне запомнилась вплоть до подробностей. Между тем стемнело, холмы конголезского берега, в светлое время прекрасно различимые, поглотили сумерки.

Сомалийцы или люди, выдающие себя за таковых, только что арестованные за то, что без разрешения ловили рыбу в водах озера, в ожидании решения своей участи сидели в каморке под присмотром офицера иммиграционной службы и молодой чрезвычайно элегантной женщины с большим гонором, также наделенной некоей репрессивной властью. Среди пассажиров, высадившихся с «Льембы», находился также проповедник-пятидесятник, выдворенный из Замбии за отсутствием визы. Мы с Джоном проводили его от пристани до «гостевого дома» в Касанге, заведения весьма незатейливого, но с вывеской, доныне возвещающей, что имя ему «Бисмаркбург» — так называлось все селение в те времена, когда немцы построили здесь форт, занимаемый теперь частями танзанийской армии, и посадили манговую аллею, причем некоторые манговые деревья выжили и достигли изрядных размеров. По дороге мы беседовали и успели убедиться, что пятидесятник, парень молодой и ражий, который без усилия тащил гигантский чемодан, по всей вероятности, набитый Библиями и благочестивыми брошюрками и потому чудовищно тяжелый, был сверх того полусумасшедшим или жутким фантазером: он, к примеру, расписывал нам, как во время его плавания на борту «Льембы» поднялся шторм, громадные волны швыряли судно, словно соломинку, а между тем другие пассажиры ничего подобного не припоминали; должно быть, подобная картина была ему навеяна аналогичным описанием в «Деяниях апостолов», где повествуется о буре, застигнувшей святого Павла между Критом и Мальтой.

Когда мы, все еще в компании проповедника, подошли к селению, пошел дождь. Он лил всю ночь, так что к утру на пространстве, отделявшем жилище родителей Джона, где он поселился на время нашего пребывания здесь, от дома священника, куда устроили меня, поскольку в принципе это было самое комфортабельное строение во всей Касанге, да к тому же одно из немногих, снабженных электрогенератором, — итак, между двумя нашими обиталищами образовалось небольшое озерцо. Кстати, когда Джон привел меня к этому кюре, тот, в обществе своей служанки и одновременно любовницы — такое смешение ролей отчасти способствовало падению авторитета Римско-католической церкви в глазах жителей Касанги — потягивал пиво и смотрел по телевизору фильм, действие которого происходило в Кении, там семейство белых, по-видимому фермеров, в собственном доме подвергалось осаде со стороны стаи оголодавших львов, готовых на все, вплоть до того, чтобы высадить двери и окна, лишь бы достигнуть вожделенной цели.

Назавтра сожительница пастыря, несомненно разгневанная тем, что он после визита в guest-house вернулся на бровях, отказалась впустить его в дом, так что я оказался в ситуации довольно деликатной: всю ночь слушал, как он барабанит в дверь и протестует, а открыть ему не решался вопреки сознанию, что этот инцидент не преминет нанести дополнительный урон престижу католической церкви; ведь подобный поступок с моей стороны означал бы, что я вмешиваюсь в ссору, которая меня не касается, да к тому же вряд ли дело святого отца здесь было правым, по мне, уж скорее наоборот.

В понедельник 15 января 2007 года ранним утром Джон отправился на берег озера, чтобы устроить постирушку и разузнать, почем сейчас mikeboka — рыба, очень ценимая во всем регионе, но становящаяся все большей редкостью, причем никто не знает, продолжится ли это оскудение, а потому временами она неподъемно дорожает. Я же его в это время ждал, прислушиваясь к шуму дождя, барабанящего по железным крышам и стекающего с них в подставленные ведра и тазы; ждать пришлось в хижине его родителей — почти незаметной матери, постоянно занятой домашними делами и при появлении постороннего норовящей куда-нибудь спрятаться, и почти такого же скрытного отца, время от времени пробегающего по двору, мелко семеня и прижимая к себе Библию в пластиковом непромокаемом переплете красного цвета. Комнату, в которой я сидел и где женщины этого семейства регулярно подавали на стол, украшал календарь, изданный в Герцеговине почитателями Святой Девы Междугорья, где она изображалась такой, какой некая английская туристка умудрилась ее запечатлеть на пленке в момент одного из ее явлений. На скамье лежало старое охотничье ружье, из которого в незапамятные времена отец Джона якобы убил льва. Когда дождь кончился, Джон зашел за мной и мы пошли пешком в соседнее селение Килевани по тропинке, которая то вела вдоль озерного берега, то забирала вверх, вилась среди лесистых холмов. Время от времени тропинку перед нами впопыхах перебегал варан. В одном месте, откуда открывалась особенно обширная панорама, мне показалось, что я узнаю фон, на котором Джон снял один из своих первых фотопортретов: очень рослого, совсем молодого парня, его супругу, стоящую с ребенком на руках рядом, но чуть сторонясь, а на заднем плане озеро.

Джон подтвердил, что снимал именно здесь, и добавил, что мужчину с той фотографии давным-давно повесили. Он был пойман на месте преступления, то бишь адюльтера, и обманутый муж потребовал такой денежной компенсации, какой любовник не смог выплатить. Что до селения Килевани, в эпоху колониальной зависимости там был лепрозорий, что, возможно, объясняет, почему до сих пор лишь очень немногие забредают сюда со стороны. Взрослые показывали на меня детям, будто на страшилище, а те разбегались с пронзительными криками. И хотя Джон обругал шутников, как они того заслуживали, эта выходка вызвала у меня довольно сильное раздражение, причем такое стойкое, что за время нашего недолгого пребывания в Килевани оно так и не успело рассеяться.

Свиньи в этом селении во множестве разгуливали на свободе, а вот собак мы видели всего двух. Женщины заверили нас, что остальные «в полях», может быть, они там болтаются затем, чтобы держать обезьян на расстоянии. На обратном пути Джон доверительно сообщил, что часть земель между Килевани и Касангой — собственность его семьи и у него есть план построить там guest-house, который по уровню комфорта существенно превзойдет постоялый двор, где мы оставили проповедника-фантазера, а стало быть, есть надежда привлечь клиентов из числа путешественников, сходящих на берег с «Льембы», чтобы они бросали якорь под его кровлей.

Все на свете, начиная с меня самого, плевать хотели на то, откуда произошли собаки. Тем не менее этот вопрос приобретает некоторую привлекательность, коль скоро он далек от решения и все еще служит предметом яростной полемики. В общем-то большинство специалистов считает, что собака — результат приручения волка, однако меньшинство стоит на том, что она формировалась сама по себе, соседствуя с человеком, но независимо от него. Сами будучи заводчиками собак и авторами известных в Соединенных Штатах научных трудов, посвященных этим животным, Рей и Лорна Коппинджер имеют вес в кругу приверженцев второй гипотезы, даром что изобрели ее не они. Хотя произведение, на которое я намерен ссылаться («Dogs, a New Understanding of Canine Origin» [10] ), они предусмотрительно подписали двумя именами, возможно, для того, чтобы обеспечить себе симпатии людей семейных, я заметил, что на всем протяжении текста Рей Коппинджер высказывается там от первого лица единственного числа, так что цитировать я буду отныне его одного, более не заботясь об авторстве Лорны.

В этом своем труде, насколько помню, Коппинджер относит начало истории собаки к эпохе мезолита, что можно, по-видимому, счесть первым спорным моментом, поскольку Жан-Дени Винь, например, в цитированной выше книге утверждает, что «наличие домашней собаки подтверждено начиная с 18 000-12 000 лет до Р. X.», то есть ближе к концу позднего палеолита. Если Коппинджер предпочитает свою датировку, в любом случае весьма неточную, то, похоже, лишь затем, чтобы подтвердить гипотезу, согласно которой собака — ответвление от волка, постепенно возникшее вследствие естественной селекции, по мере того как деятельность людей создавала условия, подходящие для такой эволюции. (Другие исследователи, опираясь на изыскания из области генетики, отодвигают дату трансформации волка в собаку гораздо дальше в глубь времен, на 100 000 лет, это, пожалуй, опровергло бы гипотезу Коппинджера относительно влияния человеческой деятельности на процесс такой трансформации, но, несомненно, подтвердило бы его же тезис, что одомашнивание было совершенно ни при чем.)