Чтение онлайн

проблемы об отношении символизма и Соловьева в связи с концепцией

«синтеза» имелась только в моей книге «Герой и время» (Л., 1961). В научной

литературе принято обговаривать в первую очередь именно постановку

проблемы у исследователя-предшественника. З. Минц этого не делает.

Разумеется, это — дело ее научной совести. В моей книге соловьевская

концепция «синтеза» изложена неполно. В чрезвычайно сжатом виде там

излагается только замысел Соловьева слить «земное» и «духовное» (то, о чем

здесь говорится на с. 58 – 64). Это объясняется темой и логикой моей работы,

посвященной проблемам театра и драмы. При невнимательном чтении моей

книги можно было понять дело и так, будто бы Соловьев действительно

«синтезирует дух и плоть» в самом прямом смысле этих слов. Доказывать же

невозможность «синтеза» материализма и спиритуализма я не считал нужным:

кому же придет в голову, что и сейчас найдутся охотники до таких чудес. На

протяжении всей своей статьи З. Минц неоднократно полемизирует со мной, и

новых общественных отношений, буржуазных отношений, то «новые»

мыслители в первую очередь озабочены тем, чтобы найти философские основы

для удержания, укрепления отношений собственности. Элементы критики

буржуазных отношений отступают на второй план перед тенденциями к

созданию «положительной», оправдывающей буржуазное бытие, «цельной»

философии. Отсюда становится понятной ожесточенная полемика Соловьева с

Л. Толстым. Уже в ранних работах Соловьев подчеркивает жизнеспособность

основных институтов старого общества, но именно в полемике с Толстым

(скажем, в «Трех разговорах») приобретает особую резкость охранительная

тенденция. Противоречивое учение Л. Толстого содержит в себе

уничтожающую критику отношений старого общества, его важнейших

институтов — частной собственности и ее правовых норм, церкви, государства.

С точки зрения Соловьева, это нигилизм и безбожие. Толстой изображен в

«Трех разговорах» как предтеча антихриста. Соловьев ищет новых способов

утверждения религии, государства, старой семьи, доходя в конце жизни даже до

оправдания колониальных войн и Вильгельма Второго. «Цельная»,

«положительная», «синтетическая» философия Соловьева противостоит

«разрушительным» идеям Толстого. Поэтому-то Соловьев и становится

учителем Н. Бердяева и Д. Мережковского (особенно близкого к Соловьеву),

несмотря на отдельные полемические выпады учеников против учителя.

Исчерпывающая характеристика того цикла общественных явлений, который

определил успех и влияние учения Вл. Соловьева, дана в статье Ленина «О

“Вехах”»: «Для современной эпохи характерно то, что либерализм в России

решительно повернул против демократии…»36

Кризисные явления, осознаваемая, видимо, самим Соловьевым

несостоятельность общей системы мировоззрения характерным образом

преломляются в его поэтическом творчестве: здесь, так же как и в философии,

кризис «прячется» более резким, обостренным, судорожным выражением

основных тем и проблем. Возрастает само количество стихов — Соловьев как

бы стремится в 90-е годы доделать, довершить свою поэтическую систему;

более интенсивное создание стихов сопровождается обострением в них не

только тем, проблем, но и выразительных средств. Тема «синтеза»,

искусственно созданной путем «слияния» материально-чувственного и

духовного начал цельной человеческой индивидуальности, с начала и до конца

поэтического пути Соловьева остается главной, центральной в его творчестве,

однако несколько меняется ее содержательное наполнение и поэтическое

воплощение. Для стихов 70-х годов, как это говорилось выше в связи с «Песней

офитов», характерно несколько лобовое выражение темы синтеза — ни

по существу смысл полемики сводится к тому, что я не нахожу в философии и

поэзии Соловьева «гимна радости земной жизни». Подтверждаю еще раз: да, не

нахожу Опущенная в книге «Герой и время» тема трагической

противоречивости построений Соловьева и кризиса его взглядов в конце жизни

излагается здесь на с. 66 – 68.

36 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 19, с. 172.

«природное», ни «душевное» начала не разработаны, не развернуты

поэтически, но несколько механически противостоят друг другу и сплетаются

друг с другом. Из этого не следует, что, скажем, природные явления вообще не

входят в стих. Нет, они могут и привлекаться к общему раскрытию темы, но

важно то, что всегда ощутима их чисто служебная, внешняя роль: так, в

стихотворении «Вся в лазури сегодня явилась…» (1875) появление мистической

возлюбленной, несущей «синтез», гармонию, высшую правду, уподобляется

рассвету, восходу солнца, но нет никакой картины утра, да ее и не может

быть, — основной акцент так недвусмысленно лежит на самом видении, что

день — только стертый аллегорически-подсобный знак темы, и не более.

Поэтически в стихе он вовсе ничего не выражает. На протяжении 80-х годов,

видимо как преломление общих для поэзии той поры тенденций, и в частности,

очевидно, в связи со «вторым рождением» лирики Фета, появляется отчетливая

тяга к более разработанным, более последовательным, законченным и поэтому

более важным в композиции стиха, а следовательно, более ощутимым также для

восприятия — раздельным образам «я» и «природы». При этом настолько ясно

прямое следование Фету, что даже Блок, всегда осторожно, с особым

целомудрием выбирающий слова, когда идет речь о Соловьеве, говорил про

него как про «благодарного ученика фетовской поэзии» («Рыцарь-монах», IX,

183). Вот характерный пример изменившихся внутренних соотношений в