Чтение онлайн

Я присвистнул, не зная, чего от меня ждут – восхищения или возмущения. Повисло молчание, а когда костер погас и лишь уголья светились, на мерцающем фоне далеких огней Абердовей Джонни рассказал нам историю Рио-Кайриог.

– По прибытии в Сан-Изадору мы расквартировались и отправились в трактир. Юный рядовой по имени Пантикелин был назначен играть в карты. Ничего особенного в нем не было. Парнишка не лучше остальных. Юный, перепуганный, мечтающий оказаться дома на родительской ферме, под сенью Кадер-Идрис. Так или иначе, его назначили. – Джонни выдержал паузу. – А может, его назначили, потому что был он надежный и трезвый. Из тех, кто уж точно не перепутает часы. Ведь в те деньки у всех были «роллексы» – дешевые, из войсковых магазинчиков.

– Он остановился вновь и тяжело вздохнул. – Да, может, поэтому его и назначили. – Джонни опять умолк, отхлебнул из банки. – Об этом пишут в твоих книжках?

– Да, об этом-то я слышал.

Он кивнул.

– Поначалу все шло отлично. Проиграть часы легко – трудность только в том, чтобы не бросалось в глаза. Едва выиграв «роллекс», бандиты умчались из города, по дороге паля в воздух из пистолетов. Часы «роллекс» в тех краях стоили десять годовых зарплат. После игры Пантикелин вернулся к своим однополчанам. Те в первом зале бара слушали радио. Шел полуфинал «Кубка Америк», и Бразилия играла против Аргентины. Там собрался весь город. Когда вошел этот парень, случилось что-то странное. Радио захлебнулось помехами. Крестьяне зашикали и принялись швырять в Пантикелина энчиладами. А пареньку стало страшно. Он понял, что, наверно, перепутал часы. Бандиты увезли настоящий «роллекс», а у него на запястье остался радиомаячок, и прямиком сюда летел сейчас «ланкастер». Тогда парнишка попытался снять эту штуку, но от ужаса у него заплетались пальцы, и застежка сломалась. Ну, как вы знаете, «роллексы» делают на века. И как парень ни старался, чертовы часы не снимались. Поэтому товарищи вывели его на свежий воздух – провентилировать вопрос. В запасе оставалось около часа, и все на взводе. Кто-то предложил парню совершить благородный поступок – сесть на мула и отъехать из города на пять миль. А он, конечно, взвился до небес и говорит: «Да пошли вы, мать-его, может, сами сядете на мулов и отъедете?» А они ему: «Так мы сможем спасти невинные жизни местных жителей». А он им: «А мне, мать-его, наплевать. Я в любом случае покойник». Тут подал голос медик и говорит: «Почему бы нам не ампутировать ему руку?» Всем идея кажется на редкость удачной, кроме самого Пантикелина, который теперь уже бы рад-радехонек отъехать от города миль на пять, сам просится. Но ему никто не верит. Тогда он пускается наутек, за ним гонятся. Он бежит через весь город, а у него на хвосте весь его взвод. В конце концов его ловят. Держат, всаживают ему укол морфия и ампутируют руку, как раз пониже локтя. Затем привязывают руку к спине мула и палят из винтовки. Бах! Мул первую милю пробежал меньше чем за минуту. Оставив Пантикелина спать под наркозом, они возвращаются к трактиру. Вскоре слышится далекий гул – выше границы облачности к ним приближается бомбардировщик. Остаются последние пять минут игры – Аргентина ведет один-ноль. Крестьяне на стульях усидеть не могут. Все как ополоумевшие делают ставки, столы завалены грудами денег. И скажите на милость – едва входят солдаты, радио опять захлебывается помехами. Оказывается, радиоволны как-то там отражались от касок. Получается, оттяпали парню руку за здорово живешь. Все, конечно, немного расстроились, но уговорились – парню ничего не рассказывать, когда он очнется. В конце концов, если с теми часами, что были на ампутированной руке, все в порядке, бандиты с самого начала увезли с собой те, что с передатчиком. Тут гул самолета становится громче, все выходят из трактира поглядеть, какой будет фейерверк. И с крыши трактира любуются, как бомбардировщик скидывает 14 000 фунтов мощной взрывчатки и фосфора на сиротский приют. Оказывается, бандит пожертвовал часы одной из святых сестер. Двадцать семь детей убито. Не прошло и нескольких часов, как против нас обратились все косы, топоры и лопаты на сто миль в округе. Когда же мы стали отступать, пошел дождь и смыл маскировку с наших касок.

Когда он закончил, я не знал, что сказать. Никто не знал. Повисло долгое молчание, а потом люди один за одним начали вставать и уходить. Я поблагодарил ветеранов за радуйте и поднялся на ноги. Когда я уходил, Джонни-рассказчик как бы отдал мне честь на прощание. В тот же миг полыхнула ветка в костре, и отсвет озарил половину его тела. Тут я понял, почему из всех собравшихся в ту ночь только он имел право рассказать истинную историю Рио-Кайриог. У него не было левой руки ниже локтя.

Когда я вернулся к трейлеру – сваренному из двух списанных после аварии половинок и нигде не числившемуся, незаметному с дороги, к тому трейлеру, о котором даже сторож не знал ничего, – я обнаружил, что рядом стоит полицейская машина.

– Думаешь, я не знал об этом паршивом трейлере? Да я мог тебя повязать, когда захочу.

Я поставил пластиковую кружку с растворимым супом перед Ллиносом. Казалось, миновали годы с тех пор, как я угощал супом Мивануи. Но прошла всего неделя с небольшим. На столе по-прежнему была разложена игра.

– Так почему ты этого не сделал?

Он провел по волосам пухлой рукой. Казалось, он не спал неделю, и что-то еще в нем изменилось: пропал устало-самоуверенный вид. Теперь вид был просто усталый. Он глядел на меня, будто бы прося о помощи.

– Думаю, к концу недели я останусь без работы.

Я моргнул.

– В полиции новый комиссар.

– Я его знаю?

– Ирод Дженкинс.

– Учитель физкультуры?

– Да.

– Мать-его.

– Скоро в этом городе не чихнешь без записки от мамочки.

Я долил в кружки с супом рому.

– Он чокнутый.

Ллинос глянул на меня – мол, кому ты рассказываешь. Затем вытащил из-под своего стула мешок и по столу подпихнул его мне. То был детский школьный рюкзак.

– Мы изъяли это из квартиры Мозгли после его исчезновения.

Я поглядел на полицейского – тот неловко заерзал в кресле, как бы сам себе не веря. Он мне помогал.

– Только пользы от него, мать-его, никакой, так что не радуйся.

Я расстегнул пряжки и открыл рюкзак. Внутри было четыре предмета, и я их выложил рядком возле настольной игры: полевой справочник грибника, «Розы Харона» Иова Горсейнона; квитанция из маскарадного подвальчика Дая Торт-Кидая; и, пожалуй, самое курьезное – краткое морское руководство XIX века «Дань бездне: справочник капитана по последним требам и погребению в море».

Я по очереди брал в руки каждую вещь, осматривал и клал на прежнее место.

Мы молчали.

Ллинос поднялся:

– Я же говорил, это ничего не даст.

Я проводил его к выходу, и некоторое время мы простояли лицом к лицу на ступеньке. Слагаемые нашей вселенной поменялись местами, будто стеклышки в калейдоскопе, и мы вдруг оказались по одну сторону фронта. Он протянул руку, и я ее пожал.

– На твоем месте, – сказал он, – я бы уехал из города. – А затем, уже сквозь приопущенное стекло машины: – Ты слышал о мамаше Мозгли?

– Нет, а что?

– Ее вчера заметили в аэропорту Кардиффа – она садилась на рейс «Аэролинеас Аргентина».

На следующее утро я проснулся поздно и понял только одно: пора убираться из города. Если о моей тайной норке знает Ллинос, вероятно, о ней известно еще уйме народу. Мне надоело пробираться везде тайком, притворяясь ветераном. Раз уж физрук возглавил полицию – мы все в дерьме. Я побросал кое-какие вещи в большую сумку на молнии и в последний раз, как я надеялся, вырядился ветераном. Может, нам с Мивануи удастся сесть на поезд до Шрусбери.

Дверь в квартиру Мивануи была приоткрыта, а сама квартира – покинута. Не на минутку оставлена, потому что жилец выскочил за молоком; там царила атмосфера гнезда, где остыли яйца, ибо родительскую пару кто-то спугнул. Ни в чем конкретно это не сказывалось, но такое бросается в глаза без явных признаков. На холодных батареях сушились лифчики и колготки. Повсюду раскиданы футболки и вывернутые наизнанку джинсы. Впритык друг к другу стояли кружки с растворимым кофе, который зарос зеленой шерстью, винные бутылки и полные окурков пивные банки, которые приклеились к поверхности липкими кольцами выдохшегося пойла. Недоеденные обеды навынос и приставшие к ковру жестянки с тунцом, из-под зубастых крышек которых торчали вилки. Одежда, наброшенная на плечики, повешенные на дверные ручки, видеокассеты со Шварценеггером и Сталлоне, сувениры леди Дианы, плакаты «Бон Джови», блестящие виниловые футлярчики для пузырьков с косметикой, содержимое которых выплеснулось на пол. Противозачаточные таблетки и тампоны. И воздух повсюду тучнел запахом скисшего пива, свечей и застарелого пердежа. Словно бабочка вылупилась из куколки на навозной куче. Но бабочка улетела.

Мне было почти все равно. Как у забитой собаки, у меня уже не было сил тявкать. Свист палки стал повседневностью. Мивануи умоляла меня забрать ее куда-нибудь, я разупрямился, и вот – поздно. А чего я ожидал? Всем известно – второй раз такую ягодку не укусишь. Она уехала, и у меня пропало желание уезжать или оставаться – или вообще что-то делать. Может, подумал я, мне отправиться на свою старую квартиру и ждать, пока заявятся люди Ирода? Я побрел в Гавань, потом дальше, мимо Замка, и час простоял на Набережной, привалившись к сахарно-белым леерам и безжизненно глядя на море. Неприветливые морские воды блестели холодно, как орудийная сталь, а бриз бил солоно и туго. Над головой полыхал и жутко потрескивал неоновый Нодди [35] – я мрачно подумал, какие возможны последствия, если в этом городе появится человек в красном колпаке с бубенцами. В итоге я направился в единственное заведение, подходящее для человека, чей мир рухнул, – к Улиткову Лотку.

Когда я подошел, парень за прилавком читал газету. Он даже не подумал от нее оторваться. Я некоторое время демонстративно постоял напротив – он по-прежнему не обращал на меня внимания. Он избрал неумную политику. Я хрястнул рукой по газетной странице.

Он с ненавистью поднял глаза:

– Извиняй, вонючка, мы бичей не обслуживаем.

Я чуть не задохнулся от изумления. Он что – не знает, как мне последнее время пришлось страдать? Он что – не знает, что я изгой, которого разыскивают за убийство? Что эта задрипанная шинель – всего лишь маскировка? Он что – не знает, что я потерял Мивануи? Он что – не знает, каким опасным я от этого стал? Он что – всего этого не знает? Конечно, он этого не знает, но ему же хуже. Приходит время платить по счетам, и не важно, что счет – на чужое имя. Кто-то должен заплатить.