Абитуриентка. Студентка
Шрифт:
— Ну же, иди сюда, Вэлэри, — не унималась Оста. — Расскажи, о себе, не молчи. Ох, люди добрые, а ведь какая пара нашему Молчуну! Будут теперь вдвоем безмолвствовать.
Девушки все, кроме одной, рассмеялись, а женщины отложили рукоделье и прислушались. Вот значит как! Покуражиться вздумали!
Вместе с определенностью пришла злость. Все-таки люди есть люди, на каком бы языке они не говорили. Всегда им надо продоминировать. Ну хорошо… она ведь тоже человек.
Лера плавно двинулась к девушкам, которые следили за ней с предвкушающими улыбками. И она улыбнулась им в ответ.
Реакция последовала незамедлительно, а Лера, глядя в испуганные глаза Оста, простодушно сказала:
— По-моему, вы с Молчуном будете лучшей парой. Он будет молчать, а ты за двоих говорить.
Девушки, онемев, таращились на Леру, однако Оста не зря верховодила. Она быстро взяла себя в руки и пошла в наступление:
— Ишь, как выговаривает. Городская, что ль? Думаешь, раз городская, то и подарки за просто так принимать можешь? Нет уж, обычай везде одинаков. Так что прежде расскажи нам, что ты за человек, чего умеешь, а мы уж решим, годишься ли Молчуну в жены.
Лера в недоумении огляделась. Народ явно ждал ее ответа. Они, что, всерьез думают, что она тут останется и замуж за Герасима пойдет? Это деревня сумасшедших?
Она уже хотела сказать им, что вообще-то, как только сможет, сразу отправится домой, но осеклась. Очень уж настойчиво Ренна твердила, чтоб она ни в коем случае не говорила о себе.
— Так я не помню, — пробормотала Лера и тверже добавила: — Но женой ничьей становиться не собираюсь! Уж здесь-то точно!
На последнее ее заявление Оста лишь усмехнулась, а затем взяла из корзины холщовый лоскуток, иглу с толстой нитью и протянула Лере:
— Может твои руки помнят, как вышивать? Давай, покажи нам свое искусство.
Под множеством пристальных взглядов Лера взяла лоскуток. Самое больше, что она могла, так это пришить пуговицу. Чувствуя, как стекает вдоль позвоночника капля пота, Лера повертела тряпицу и вернула Осте.
— Нет, не помнят.
Голос звучал хрипло и она кашлянула, прочищая горло. Оста подозрительно прищурилась и протянула:
— И как вязать, прясть, ткать… тоже не помнят?
— Не помнят!
Женщины вокруг зашушукались, а Оста обошла Леру кругом, разглядывая с презрительной гримасой:
— Не повезло же Молчуну — экая убогая ему достанется. Тощая, беспамятная, ничего-то не умеет. И ладно бы красавица какая была, уж выучилась бы, чему надо. Но ведь и на лицо-то ужасна…
Лера холодела с каждым словом Осты — словно ледяную струю лили на темечко, и тело промораживалось насквозь. Хотелось по привычке убежать ото всех, спрятаться в своей комнате и не выходить несколько дней. Но на фразе про ужасное лицо в опустевшем мозгу шевельнулось воспоминание, и голос Миронова пропел: «На лицо ужасные, добрые внутри, там живут несчастные люди-дикари…»
Лера выдохнула и улыбнулась краешком рта. Что ж, они считают ее ни на что не годной? Пускай! Плевала она на их мнение с высокой колокольни!
Она выпрямилась и, прикрыв глаза, на чистейшей латыни продекламировала выученный когда-то отрывок из поэмы Овидия. И плевать, поймут деревенские или нет!
'Женщины! Прежде всего и всегда добронравье блюдите!
Внешность пленяет, когда с нравом в согласье она.
Любят надежно — за нрав! Красота уходит с годами,
Сетка покроет морщин милое прежде лицо.
Время придет, когда вам будет в зеркало горько глядеться,
И огорченье еще к прежним добавит морщин.
Лишь добронравье одно устоит и годам не уступит,
Только оно привязать может надолго любовь.'
Деревенские, похоже, что-то да поняли. Даже дети перестали шуметь, и в наступившей тишине раздавалось только шорканье ножа по деревяшке.
Оста издала какой-то жалкий бульк и беспомощно оглянулась на подружек. Одна из девушек, та, которая не смеялась над Лерой, тихо спросила:
— Это что, древняя латынь?
— Ну да… Древняя…
Как будто другая есть! Впрочем, у этих аборигенов, и правда, своя латынь, поновее.
— А-а… А откуда ты ее знаешь?
— Учила, — пожала плечами Лера и, спохватившись, добавила: — Наверное… Не помню.
Оста вдруг пришла в себя и фыркнула:
— Ну и зачем тебе здесь древняя латынь? Лучше настоящим делам научись.
— Да не переживайте вы так, — насмешливо отозвалась Лера. — Здесь я не останусь. И за Молчуна своего не волнуйтесь — кто-нибудь из вас, красивых и умелых, его осчастливит. Всего хорошего!
Решив поставить на этом точку, Лера направилась к выходу. Понятно было, что никаких добросердечных взаимоотношений с местными не получится, так чего ради слушать злые языки.
Уйти ей, однако, не удалось. В дверях показался худой, согнутый дед с волосами-паутинками, и народ тут же оживился, задвигался, поклонами приветствуя старика и пересаживаясь лицом к печке.
Женщины зашикали на Леру, стоящую на пути деда, и, потянув вниз, усадили на лавку.
— Поклонись дону Авусу, невежа… — прошипела в ухо одна бабка.
Дед сел на резную табуретку, рядом пристроилась женщина с большим струнным инструментом, напоминающим арфу, и все затихли.
Лера передумала уходить, дед явно собрался что-то рассказывать.
И дед рассказал!
Нараспев, красивым глубоким голосом, под мелодичное треньканье «арфы» он заговорил о… магах-основателях, о великом переселении с Земли на планету Эйлун и о межзвездном портале…
Из общинного дома Лера вышла, не замечая никого и ничего. Песнь деда объяснила чужие звезды, латынь, и все-все остальное, на что она так упорно закрывала глаза. Она все пыталась объяснить сектантами или отшельниками. Но целый месяц без луны! Как можно объяснить это?! Почему она не замечала очевидное?
В другом мире…
Одна…
И что сейчас?
В голове шумело. Лера чувствовала себя пьяной, хотя ни разу не пила алкоголь. Она брела, не понимая, куда, но оказалась перед домом знахарки. Видимо она так и встала там, словно в отключке, потому что в какой-то миг обнаружила около себя причитающую Ренну. Та вела ее в дом, успокаивая глупыми, банальными словами.
В доме Ренна стащила с нее шубу, усадила на лавку и, с тревогой заглядывая в глаза, сунула горячую кружку.
— Пей, милая, пей. Отпустит.