Ачайваямская весна
Шрифт:
Когда за водой пришли, свекровь сказала:
Посредине неба есть высокая песчаная гора. От этой горы течет речка, Но не вода в речке, а молоко оленье. Я беру молоко из этой речки, Чтобы олени всегда были здоровыми.В этой воде потом варится мясо первого праздничного оленя. Самое основное угощение.
Когда пришли, свекровь гычгый достала и мне говорит: «Доченька, начни сама. Сделай, чтобы дым хотя бы пошел. Потом помогу тебе».
Я очень старалась. Если огонь долго не появляется, значит, хозяйка ленивая — плохо мох высушила. А если мох сухой и огня все равно нет, значит, она умрет скоро. У меня быстро дым пошел. Все довольны были. Люди говорили: «Ой, хозяюшка-то хлопочет».
На доску, на ту, где я шкуру выделывала, мы тогда земли насыпали и на ней огонь развели. Доску вынесли перед ярангой и стали ждать стадо.
Перед доской мы положили ивовые веточки, которые как олени считались, и юколу, приготовленную специально для праздника. Самую первую рыбу, когда поймают, сразу в яранге подвешивают, и она все лето там висит, до праздника.
До прихода стада свекровь велела Рультыету взять чаат и поймать веточку-оленя. Он так и сделал. Она взяла веточку, руками показала, как будто настоящего оленя держала и как будто он упал. Все как при настоящем забое. С веточки чуть-чуть кору срезали — вроде как рана от копья. Свекровь сказала Рультыету, чтобы он рукой с этой раны кровь взял, как у настоящего оленя берут, и разбросал вокруг: тундре, морю, сопкам, солнцу. Только так сделали, стадо подошло.
Стадо хорошее было. Олени жирные. Хорошо летовка прошла. Старики, кто летом со стадом не уходил, а на стойбище оставался, Рультыета с собой взяли. Дали лук ему и стрелы. Стрелы они специально для праздника из ольхи сделали. Все в ряд встали и навстречу стаду выстрелили. Это келе отгоняли. Стадо из далеких мест прикочевало, келе могли следом за ним прийти.
Мы со свекровью подняли доску, где костерчик был, и огонь к солнцу подбросили.
Мужчины поймали первого оленя, подвели к ярангам. Рультыету дали копье его отца. Рультыет этого оленя должен был забить. Очень важно, как этого оленя забить. Копьем надо ударить с левой стороны, прямо в сердце. Хорошо, когда олень сразу упадет и не будет мучиться. Значит, он к верхним людям спокойно ушел. Будет олень долго мучиться — плохо. Это он ждет кого-то. Когда так случится, все делают вид, что все хорошо. Однако после праздника старики специально собирались и гадали, как отвести беду.
У Рультыета олень сразу упал. Люди довольны были.
Свекровь дала мне ковшик с водой и велела полить оленю на голову и на рану. Стали его разделывать. Она мне говорила, в какой ковшик что класть. Разные есть ковшики: для тундры, для сопок, для моря, для рассвета. Каждому свой ковшик. Клали туда кусочки мяса, печени, почек. Кусочек шкурки надо в каждый положить. Сделали все, как надо, и из каждого ковшика раскидали во все стороны. Свекровь говорила, кому кидали. Остальное мясо варили, сами поели. Огонь в костре был тот, который я со свекровью из гычгый добыла.
Еще потом оленей забивали, но нас уже отпустили.
На следующий день свекровь меня снова заставила все вместе делать. Перед ярангой разложили костерчик. Огонь прогорит — втыкается веточка-олень, вокруг нее костный мозг надо положить, а сверху — земли с травой, камушки маленькие, как вокруг яранги. Камни у яранги кладутся для того, чтобы покрышки ветром не сдувало. Здесь надо все очень точно сделать. Это вроде яранга. Как в маленькой сделаешь, так и в большой будет. Хорошо сделаешь — всегда и еда будет, и не заболеет никто. Поленишься или что-либо забудешь — так же потом в большой яранге получится. Каждая свекровь очень строго смотрит, чтобы невестка все во время праздников правильно делала, несколько лет учит, а то беда придет. Если невестка никак не может все запомнить и правильно сделать, к ней плохо относятся. Я хорошо запоминала, правильно получалось. Поэтому свекровь меня любила.
Хозяйке на празднике трудно приходилось. Надо все подготовить, пастухов и стадо встретить, оленей разделывать и мясо сохранять, распределять его на следующие праздники, шкуры сохранить, из них потом одежду шить и веселиться надо. В первый день, когда все работы заканчиваются, все бубны свои достают, петь начинают. Поют почти до утра. Кто сколько хочет. Вставать хозяйке опять до рассвета. Ее очень уважают.
Когда кончился праздник, я еще некоторое время жила в этом стойбище, но скоро стала проситься домой. Меня не пускали под разными предлогами, пока не пришел мой дядя и сказал, что родители соскучились.
У родителей я жила до восемнадцати лет. С Рультыетом мы встречались, когда нам хотелось. Насильно жить вместе нас не заставляли. Мы считались как муж и жена, и на все праздники меня брали в ярангу Рультыета, я выполняла обязанности хозяйки. Свекровь была довольна мной.
Рультыет меня очень любил, но я глупая была еще, не пускала его в полог к себе. Когда мне восемнадцать лет исполнилось, он стал всерьез обижаться. До этого времени старики молчали, а тут стали сначала шутливо, потом серьезно говорить мне, что так нельзя — надо уже детей рожать. Особенно мама моя и свекровь ругались.
Долго я не сдавалась. До тех пор пока Рультыет не нашел свою песню. У нас, у каждого чукчи, есть своя песня. Она однажды сама к тебе приходит и становится твоей на всю жизнь.
Он как-то очень сильно обиделся на меня. Пришел ко мне из своего стада. Далеко они тогда были. Километров шестьдесят прошел. Молодой, он очень хорошо бегал и ходить мог много. Мама моя его чаем напоила, а я только поговорила с ним и сказала, чтобы он шел в свою ярангу. Плохо сделала. Он пошел и запел так:
Это я, любимая, слушай! Я иду по вершинам гор. Лучше ласк твоих, рук твоих лучше Разрывающий сердце простор. На востоке и солнце и море, Вместе с ветром поет прибой, Я один, без тебя, — это горе. Только хуже остаться с тобой. Пальцы гладят веселое небо, Ты внизу, там, где вьется река, Я с тобою счастливым не был, Здесь смеются со мной облака.Когда я это услышала, мне стало очень жалко его. Сильно себя ругала, что так поступила. Мама меня тоже ругала, даже за косы оттаскала — нельзя так с людьми обращаться.
Стойбище наше тогда стояло в верховьях Ваамочкы, И Рультыет пошел прямо в горы, как раз в том месте, где Арельпо разбился. Там он стадо снежных баранов увидел. Охотиться стал. Застрелил семь баранов. Не надо было столько — все равно не унести одному. Когда за баранами полез, сорвался, сильно разбился.
Принесли его на стойбище, у меня все переменилось к нему. Опять себя сильно ругала. Он голову разбил, и кожа с нее, где волосы, почти слезла. Кость пробита была.
На стойбище у нас керечка одна жила. Она велела сразу принести гагару. Отец сходил на берег моря, быстро сходил, принес. Она ее распотрошила и оставила только шкуру с перьями и подкожным жиром. Кожу на голове ему расправила и шкурку гагары надела, как шапку. Так он долго лежал.
Я ухаживала за ним. И все вспоминала, как мы хорошо маленькими играли. Себя все время ругала. Глупыми бывают молодые девчонки, пока не родят. Потом только умнеют. А играли мы часто в оленеводов. Рультыет оленеводом был, а я оленем. Я от него убегала, а он меня чаатом ловил. Потом он так научился чаат кидать, что мог на спор любого оленя из стада выхватить за любую ногу или любой рог.