Чтение онлайн

В сентябре Н. С. был у нас и читал из "Шатра" — мне (в Петербурге). Пробыли там (в Москве) недолго и совсем вернулись в Петербург. Тут уже летних отъездов больше не будет. С этого времени я живу в Петербурге безвыездно, 2 раза я выезжала с тех пор из Петербурга — раз в Бежецк, на Рождество 21-го года, и в апреле 24-го года — в Москву и Харьков читать стихи…

Шереметевский дом — Фонтанка, 34 — с осени 18 года и до осени 20 года.

С осени 20 по осень 21 года — Сергиевская, 7 (это я там служила и там у меня было две комнаты при службе).

Потом с осени 21 года — Фонтанка, 18 — по осень 23-го.

В 1914 г. встреча с Блоком: добавить (приблиз. слова АА):

"Поезд остановился на маленькой станции. Вижу на платформе — Блок. Я очень удивилась… Потом оказалось, что это его станция — Подсолнечная… Я вышла из вагона… Он меня очень удивил… Блок всегда меня удивлял… Спросил — "Вы одна едете?" Поезд стоял минуты 3, вот, значит, сколько мы поговорили".

5.04.1925. Воскресенье

Н. Н. Пунин дал мне утром для АА письмо. АА его читала несколько раз. Когда я ей заметил это, она дала его мне: "Прочтите". Я прочел. Смысл его — "я без тебя не могу работать"; затем — надежды на будущую совместную жизнь. Выражение: "Ты самая страшная из звезд". Называет АА оленем; меня — Катуном младшим. ("Пришли с Катуном младшим мне записку, и во всяком случае попроси его мне позвонить").

Письмо подписано "Катун М". Я спросил АА, что это значит, она, кажется, сказала: "Катун Мальчик".

АА записки Н. Н. Пунину не послала, но просила меня позвонить ему.

АА просит меня не упоминать в моем дневнике Бэби, да еще так, как я это делаю.

АА: "Можно подумать, что он моим любовником был! Просто влюблен был в меня…"

В 10 1/2 часов иду к Пунину, беру у него письмо АА и пакет для нее. Еду на вокзал. С поездом 11.30 отправляюсь в Царское Село, к А.А. Ахматовой. В 12 приезжаю, иду в пансион. (АА поместилась в пансионе на Московской ул., д. 1).

Поднимаюсь по лестнице — в столовой замечаю О. Э. Мандельштама и Над. Яковлевну. Завтракают. Удивлены моим приездом. О. Э., сказав, что АА еще не встала, тащит меня к себе.

Мандельштамы приехали сюда дней 10 назад, живут в большой, светлой, белой комнате. День сегодня чудесный, и комната дышит радостью и прозрачными лучами солнца. Обстановка — мягкий диван, мягкие кресла, зеркальный шкаф; на широкой постели и на круглом столе, как белые листья, — рукописи О. Э. … Я замечаю это, а О. Э. улыбается: "Да, здесь недостаток в плоскостях!"…

АА живет в соседней комнате. Минут через 15 — 20 Над. Як. идет за ней — они условились пойти сегодня утром на веранду и полежать на солнце. Возвращается вместе с АА. В таком освещении, в такой радости ослепительно белых стен АА кажется еще стройней, еще царственней. Приветливо здоровается со мной и с Ос. Эмильевичем; стоит — прямая, с глазами, грустными как всегда, глубокими и мягкими, как серый бархат. В руках — плед.

Уходят с Надеждой Яковлевной. Я остаюсь с О. Э. Он вдавливается, как птенец в гнезде, в глубокий диван. Я сажусь в кресло с другой стороны стола, прижатого к дивану.

Через 15 минут АА с Н. Я. возвращаются, но за эти 15 минут О. Э. рассказал, как они живут здесь, как здесь хорошо, что прожить здесь они рассчитывают долго, а отсюда, вероятно, поедут в Крым.

Я: "Как было бы хорошо, если б АА тоже поехала на юг!.. Ее здоровье просит юга, но сама она, кажется, не хочет ехать…"

О. Э.: "Да, АА необходимо поехать на юг… Я думаю, она не будет противиться такой поездке. Здесь она стала покорнее!"

О. Э. вспоминает свои разговоры с АА о Николае Степановиче.

О. Э.: "Вот я вспомнил — мы говорили о Франсе с Анной Андреевной… Гумилев сказал: "Я горжусь тем, что живу в одно время с Анатолем Франсом", — и попутно очень умеренно отозвался о Стендале"…

О. Э.: "Это очень смешно выходит — что в одной фразе Николай Степанович говорит об Ан. Франсе, о Стендале… Я не помню повода, почему Николай Степанович заговорил о Стендале, — но помню, что повод к таком переходу был случайным".

О. Э.: "О словах Николая Степановича: "Я трус", — АА очень хорошо показала: "В сущности — это высшее кокетство"… АА какие-то интонации воспроизвела, которые придают ее словам особенную несомненность…"

О. Э.: "Николай Степанович говорил о "физической храбрости". Он говорил о том, что иногда самые храбрые люди по характеру, по душевному складу бывают лишены физической храбрости… Например, во время разведки валится с седла человек — заведомо благородный, который до конца пройдет и все что нужно сделает, но все-таки будет бледнеть, будет трястись, чуть не падать с седла… Мне думается, что он (Николай Степанович) был наделен физической храбростью. Я думаю. Но, может быть, это было не до конца, может быть, это — темное место, потому что слишком уж он горячо говорил об этом… Может быть, он сомневался…"

О. Э.: "К характеристике друзей: он говорил — "У тебя, Осип, пафос ласковости!" — понятно это или нет? Неужели понятно? Даже страшно!"

АА и Н. Я. возвратились… Эти 15 минут доставили им удовольствие большое, но утомили их. АА идет к себе в комнату, приглашает меня через несколько минут зайти.

О. Э. сообщает, что скоро будет издаваться новая книжка его стихов — вернее, не новая книжка, а старая — новым, дополненным изданием.

Я: "А как будет называться она?"

О. Э.: "Боюсь, надо будет придумывать новое название, чтоб затушевать переиздание в Госиздате".

О. Э. открывает шкаф и достает только что вышедшую книгу его "Шум времени". Ему не нравится обложка; ему кажется странным видеть на обложке название "Шум времени" и тут же внизу "Изд. Время". Ему не нравится бумага… А о содержании этой книжки О. Э. говорит, что он стыдится его. (Потом, когда он при АА сказал то же самое, АА возразила ему очень решительно, что ему не следует бранить себя и что не надо такой ложной скромности.)