Чтение онлайн

– Выйдем на солнечный свет, Дина, и походим вместе. Я не скажу более ни слова, чтоб не смущать вас.

Они вышли из дома и пошли чрез поля, где могли встретить семейство, возвращавшееся из церкви. Адам сказал: «Возьмите мою руку, Дина», и она повиновалась. То была единственная перемена в их обращении друг с другом с того времени, как они шли вместе в последний раз. Но ни грусть, причиняемая мыслью об отъезде Дины, ни неизвестность исхода не могли лишить очарования сознание Адама, что Дина любит его. Он полагал остаться на господской мызе до самого вечера. Он будет близок к ней как можно долее.

– Э! да вон идет Адам с Диной! – сказал мистер Пойзер, отворив дальние ворота, которые вели в отгороженное место при его доме. – Я не мог себе представить, каким образом случилось, что он не был в церкви. Ну, – добавил добрый Мартин после непродолжительного молчания, – как ты думаешь, что пришло мне в голову в эту минуту?

– Да то, чему вовсе не удивительно прийти, потому что оно прямо у нас под носом. Ты хочешь сказать, что Адам ухаживает за Диной.

– Справедливо. А разве ты заметила это прежде?

– Еще бы! – сказала мистрис Пойзер, которая, если было возможно, всегда старалась не быть застигнутой врасплох. – Я не принадлежу к числу тех, которые могут видеть кошку в сырне и не знать, зачем она пришла.

– Ты никогда не говорила мне ни слова об этом.

– Ну, ведь я не трещотка, что вот принуждена бренчать, когда ветер дует на нее. Я могу молчать, когда незачем говорить.

– Но Дина не захочет его, как ты думаешь?

– Нет, – сказала мистрис Пойзер, недостаточно настороже против возможной нечаянности, – она никогда не выйдет замуж за человека, который не методист или не калека.

– А хорошо было бы, если б они полюбили друг друга, – сказал Мартин, повернув голову набок, как бы с удовольствием раздумывая о своей новой идее. – Ведь и тебе было бы приятно это, не правда ли?

– Разумеется. Тогда я, по крайней мере, не думала бы, что она уедет от меня в Снофильд, за добрые тридцать миль отсюда… и что у меня не останется никого, кто бы ходил за мной, кроме соседей, которые мне неродные, да женщин… и то таких, которым мне было бы стыдно показать свое лицо, если б моя сырня походила на их. Неудивительно, что есть на рынке полосатое масло. И я была бы очень рада, если б увидала, что бедняжка устроилась наконец по-христиански и имела бы над своею головою собственный дом. Мы отлично снабдили бы ее полотном и перьями, потому что я люблю ее не меньше собственных детей. Да если она находится в доме, то чувствуешь себя как-то спокойнее, потому что она чиста, как только что выпавший снег; всякий, имеющий ее под рукой, может грешить за двоих.

– Дина, – закричал Томми, пустившись бежать ей навстречу, – мама говорит, что ты выйдешь замуж только за методиста-калеку. Какая же ты, должно быть, глупенькая!

Следуя такому толкованию, он схватил Дину обеими руками и стал танцевать около нее с неуместною любезностью.

– Ну, Адам, а вас недоставало при пении сегодня, – сказал мистер Пойзер. – Как это случилось?

– Мне хотелось видеть Дину: она уезжает так скоро, – сказал Адам.

– Ах, друг! Не можете ли вы уговорить ее каким-нибудь образом, чтоб она осталась? Отыщите ей хорошего мужа в приходе. Если вы сделаете это, мы простим вам за то, что вы не были в церкви. Во всяком случае, она не уедет прежде жатвенного ужина в среду, и вы тогда должны прийти. Бартль Масси придет, может быть, и Крег. Приходите же непременно к семи. Наша хозяйка требует, чтоб не приходили ни минутой позже.

– Да, – сказал Адам, – я приду, если могу. Но часто я не могу сказать, что сделаю вперед, иногда дело задерживает меня долее, чем я предполагаю. Вы останетесь до конца недели, Дина?

– Да, да! – сказал мистер Пойзер. – Мы не хотим и слышать «нет».

– У нее нет указания спешить, – заметила мистрис Пойзер. – Недостаток в припасах будет продолжаться: нет нужды торопиться стряпать. А ведь скудостью-то больше всего и изобилуют ее места.

Дина улыбнулась, но не дала обещания остаться, и они разговаривали о других предметах на остальном пути домой. Они шли медленно под лучами солнца, любуясь большим стадом пасшихся гусей, новыми копнами и удивительным изобилием плодов на старой груше. Нанси и Молли рядом торопливо прошли домой вперед; каждая держала тщательно завернутый в носовой платок молитвенник, в котором могла прочесть почти одни лишь прописные буквы да амини.

Конечно, всякий другой досуг есть не что иное, как спешка, в сравнении с прогулкой в ясный день по полям на возвратном пути с послеобеденной службы, какие прогулки бывали в прежние досужные времена, когда лодка, сонно скользившая по каналу, была новейшим локомотивным чудом, когда воскресные книги по большей части имели старые темные кожаные переплеты и открывались с замечательною точностью всегда на одном и том же месте. Досуг исчез… исчез, куда исчезли самопрялки, вьючные лошади, тяжелые обозы и разносчики, приносившие товары к дверям в ясное послеобеденное время. Гениальные философы, может быть, рассказывают вам, что великое дело паровой машины состоит в том, чтоб создать досуг для человеческого рода. Не верьте им: она создает только пустоту, в которую стремятся суетливые мысли. Даже леность суетится теперь… суетится на увеселения, склонна к увеселительным поездкам, к музеям искусств, периодической литературе и интересным романам, склонна даже к научному составлению теорий и беглым взглядам через микроскоп. Старый досуг был совершенно другой личностью: он читал только единственную газету, не имевшую главной статьи, и был свободен от периодичности впечатлений, называемой нами почтовым временем. Он был созерцательный, довольно дюжий джентльмен, отличавшийся превосходным пищеварением, спокойными понятиями, не обуреваемыми гипотезой, счастливый в своей неспособности знать причины вещей, предпочитая самые вещи. Он жил преимущественно в деревне, в веселых местоположениях и домах с принадлежностями, и любил залезать на плодовые деревья, росшие по стене на солнечной стороне, вдыхать благоухание абрикосов, когда их грело утреннее солнце, или скрываться в полдень под ветвями фруктового сада летом, когда падали груши. Он ничего не знал о будничном богослужении и не тяготился воскресною проповедью, если она позволяла ему заснуть все время от текста до благословения; лучше любил послеобеденную службу, когда молитвы были кратче, и не стыдился говорить это; у него была спокойная, веселая совесть, такая же дюжая, как и он сам, и способная перенести порядочное количество пива или портвейна, так как не была расстроена сомнениями, неизвестностью и возвышенными стремлениями. Жизнь была дли него не трудом, а синекурой, он перебирал гинеи в кармане, обедал и спал сном праведника – разве он не следовал своей хартии, отправляясь в церковь по воскресеньям после обеда?

Главный старый досуг! Не будьте строги к нему, не судите его нашею современной меркой: он никогда не являлся в Экзетер-Голе, где собирались методисты, не слушал популярного проповедника, не читал «Современных трактатов» ни «Сартор Резартус».

LIII. Жатвенный ужин

Возвращаясь домой в среду вечером в шесть часов по солнцу, Адам увидел в некотором отдалении последний воз с ячменем, подъезжавший по извилистой дороге к воротам господской мызы, и слышал песню: «Жатва дома!», то возвышавшуюся, то опускавшуюся, подобно волне. Когда он приближался к Ивовому ручейку, умиравшие звуки все еще достигали его, становясь все слабее и слабее и вместе с тем музыкальнее при увеличившемся расстоянии. Низкое опускавшееся на западе солнце прямо освещало склоны старых Бинтонских гор, превращая бессознательных овечек в яркие пятна света, освещало также окна хижины и заставляло их пылать сиянием, превышавшим сияние янтаря или аметиста. И все это заставляло Адама чувствовать, что он находится в большом храме и что отдаленное пение было священная песнь.

«Удивительно, право, – думал он, – как эти звуки доходят до сердца, точно похоронный звон, несмотря на то что они возвещают о самом радостном времени года, о том времени, когда люди бывают благодарнее всего. Нам, я думаю, несколько жестоко думать, что что-нибудь прошло и исчезло в нашей жизни и в корне всех наших радостей находится разъединение. Это похоже на то, что я чувствую относительно Дины: никогда не знал бы я, что ее любовь была бы для меня величайшим блаженством, если б то, что я считал блаженством, не было вызвано и отнято от меня и не оставило меня в большей нужде, так что я мог желать и жаждать большого и лучшего спокойствия».

Он надеялся снова увидеть Дину в тот вечер и получить позволение проводить ее до Окбурна; потом он хотел попросить, чтоб она назначила время, когда он мог навестить ее в Снофильде и узнать, должен ли он отказаться от последней лучшей надежды, возродившейся в нем, как от всего прочего. Дело, которое ему нужно было исполнить дома, кроме того, что ему нужно было надеть свое праздничное платье, продержало его до семи, и только тогда он отправился снова по дороге на господскую мызу; спрашивалось, удастся ли ему поспеть вовремя, если он будет идти быстро и большими шагами, даже к ростбифу, который подавали после плум-пудинга, потому что ужин мистрис Пойзер подавался очень аккуратно.

Когда Адам вошел в общую комнату, его встретил сильный шум ножей, оловянных тарелок и жестяных кружек, но шум этот не сопровождался звуком голосов: занятие превосходным ростбифом, приготовленным щедрой рукой, было слишком серьезно для этих добрых фермерских работников, и они не могли предаваться ему рассеянно, даже если б у них было сказать что-нибудь друг другу, чего, однако ж, не было; и мистер Пой-зер, сидевший в главе стола, был слишком занят разрезыванием и не мог слушать всегдашней болтовни Бартля Масси или мистера Крега.