Чтение онлайн

Но оба они вздрогнули вдруг, сердца их забились: что-то упало на землю с громким шумом, то была корзиночка Хетти; все ее миленькие рабочие принадлежности рассыпались по дорожке, некоторые из них оказались способными укатиться на далекое расстояние. Немало было работы подобрать все эти вещи, и в это время не было произнесено ни слова. Но когда Артур снова повесил ей на руку корзиночку, бедное дитя заметило странную разницу в его взоре и манерах. Он пожал ей руку и, устремив на нее взор, который почти оледенил ее, столь же холодным тоном произнес:

– Я помешал вам и не должен удерживать вас долее. Вас ждут в доме. Прощайте.

Не дожидаясь ее ответа, он отвернулся от нее и поспешно возвратился на дорогу, которая вела к беседке, предоставив Хетти продолжать путь в каком то странном сне, который, казалось, начался очаровательным наслаждением, а теперь исчез неприятно и грустно, встретит ли он ее опять, когда она пойдет домой? Отчего он вдруг заговорил с нею так, как будто был недоволен ею, и потом так быстро удалился от нее? Она плакала, сама почти не зная отчего.

Артур, с своей стороны, был также беспокоен, но его чувства прояснялись перед ним более определенным сознанием. Он поспешно пошел к эрмитажу, помещавшемуся в самой середине рощи, торопливо повернул ключ, рванул дверь, захлопнул ее за собою, бросил «Зелюкс» в самый отдаленный угол и, всунув правую руку в карман, сначала прошелся четыре или пять раз взад и вперед во всю небольшую длину маленькой комнатки и потом сел на оттоман беспокойно, принужденно, как мы часто делаем, когда не желаем предаться чувству.

Он начинал любить Хетти – это было совершенно ясно. Он был готов бросить все другое – все равно куда – только для того, чтоб предаться этому сладостному чувству, которое только что открылось ему. Было совершенно бесполезно обманывать себя относительно этого факта: они слишком привяжутся друг к другу, если он будет еще обращать на нее внимание, – и что выйдет тогда из этого? Он должен будет уехать через несколько недель, и бедняжка будет чувствовать себя несчастной. Он не должен больше видеть ее одну, он должен держаться в стороне от нее. Как безрассудно он поступил, возвратившись от Гавена!

Он встал и открыл окна, желая впустить в комнату мягкий послеобеденный воздух и здоровое благоухание сосен, окружавших эрмитаж в виде пояса. Мягкий воздух не помог его решениям, когда он высунулся из окна и смотрел в зеленую даль. Но ему казалось, что его решение было достаточно твердо: было бы бесполезно рассуждать с самим собою долее. Он решил в своих мыслях более не встречаться с Хетти и теперь мог позволить себе думать о том, как неизмеримо приятно было бы, если б обстоятельства сложились иначе: с каким удовольствием встретился бы он с нею в этот вечер, когда она будет возвращаться домой, обнял бы ее опять за талию и посмотрел бы в ее миловидное личико. Он спрашивал себя: думало ли прелестное создание о нем?.. Он готов был держать двадцать против одного, что она думала о нем. Как прелестны были ее глаза со слезою на ресницах! Он хотел бы утолить желание своей души, смотря на них хотя один лишь день, и он должен снова увидеть ее – он должен увидеть ее просто для того, чтоб рассеять в ее сердце какое-нибудь ложное впечатление, произведенное его сегодняшним обращением с ней. Он стал бы обращаться с нею спокойно, ласково… только для того, чтоб она не шла домой с дурными мыслями в голове. Да, это будет самое лучшее после всего.

Прошло много времени – более часу, – пока Артур дошел в своих рассуждениях до этой точки; но, достигнув ее, он уже не мог оставаться долее в эрмитаже. Время нужно было наполнить движением, пока он опять не увидит Хетти. Было уже пора идти и одеться к обеду, ибо его дед обедал всегда в шесть часов.

XIII. Вечер в лесу

Случилось, что мистрис Помфрет имела легкую ссору с мистрис Бест, экономкой, в этот четверг, утром, – факт, который имел два последствия, пришедшиеся как нельзя более кстати для Хетти. Эта ссора имела следствием то, что к мистрис Помфрет был прислан чай в ее собственную комнату и что она внушила этой примерной горничной такое живое воспоминание о прежних случаях в поведении мистрис Бест и о разговорах, в которых мистрис Бест обнаружила решительную подчиненность, как собеседница, мистрис Помфрет, что Хетти нужно было иметь не более присутствия духа, как требовалось для того, чтоб заниматься своей работой и по временам произносить «да» или «нет». Ей хотелось надеть шляпку раньше обыкновенного; только она сказала капитану Донниторну, что обыкновенно отправлялась около восьми часов; и если он пойдет в рощу, в ожидании еще раз увидеть ее, – а она уж прошла! Да придет ли он? Ее душа, как бабочка, порхала между воспоминанием и сомнительным ожиданием. Наконец минутная стрелка старомодных часов с медным циферблатом показывала последнюю четверть восьмого часа, и, таким образом, весьма основательно было время приготовиться к уходу. Несмотря на то что мистрис Помфрет предавалась важным мыслям, она не могла не заметить что-то, походившее на новый блеск красоты в миловидной девушке, когда последняя завязывала шляпку перед зеркалом.

«Этот ребенок, кажется, с каждым днем становится красивее и красивее, – думала она. – А как это жаль! Ей тем труднее будет найти и место и мужа. Степенным, порядочным мужчинам не нравятся такие миловидные жены. Когда я была девушкой, то все прельщались мною больше, нежели если б я даже была красавица. Однако ж она имеет причину быть мне благодарной за то, что я учу ее чему-нибудь, чем она будет снискивать себе пропитание лучше, нежели фермерской работой. Мне всегда говорили, что я была добродушное создание, и это правда; да и послужило мне во вред, потому что те, которые вот живут теперь в доме, не были бы здесь и не важничали бы надо мною в экономкиной комнате».

Хетти торопливо прошла короткое пространство парка, который ей нужно было пересечь, опасаясь встретиться с мистером Кретом, с которым она едва ли могла бы обойтись вежливо. Как легко стало ей, когда она безопасно достигла дубов и папоротника Лесной Дачи! Даже и тогда она была готова испугаться, как олень, отскочивший в сторону при ее приближении. Она вовсе не думала о вечернем снеге, который скудно покоился на зеленых аллеях между папоротников и еще больше возвышал красоту их живой зелени, нежели сильный поток полуденного солнца; она вовсе не думала о том, что было перед нею. Она видела только то, что было бы возможно: мистера Артура Донниторна, который опять шел встречать ее в Сосновой Роще. Таков был первый план картины Хетти; а позади лежало что-то неясно блестящее – дни, которые не должны были походить на другие дни ее жизни. Будто за ней ухаживал речной бог, который, когда угодно, может взять ее в свои дивные чертоги под водяным небом. Нельзя знать, что случится, с тех пор как наступило это приводящее в восторг очарование. Если б ей был прислан сундук, наполненный кружевами, атласом и драгоценностями, из какого-нибудь неизвестного источника, каким образом могла бы она не думать, что вся ее участь изменится и что завтра не случится с ней радость, которая приведет ее еще в больший восторг? Хетти никогда не читала романов; если даже она когда-нибудь и видела роман, то слова, я думаю, показались бы ей слишком трудными, – как же могла она олицетворить свои ожидания? Они были так же неясны, как сладостные слабые благоухания сада на Лесной Даче, которые пронеслись мимо ее, когда она проходила мимо ворот.

Теперь она уж у других ворот, которые ведут в Сосновую Рощу. Она входит в лесок, где уж наступили сумерки, и с каждым шагом вперед страх леденит ее сердце все более и более. А если он не придет? О! Как была грустна мысль, что она дойдет до другого конца леса и выйдет на открытую дорогу, не увидевшись с ним. Она подходит к первому повороту к эрмитажу, идя медленно, – его нет там. Ей противен заяц, перебежавший через дорогу; ей противно все, ибо это не тот предмет, который она так горячо желает увидеть. Она продолжает идти, чувствуя себя счастливою каждый раз, когда подходит к повороту своей дороги, ибо, быть может, она увидит его за этим поворотом. Нет! Она начинает плакать; ее сердце переполнилось грустью, на глазах навернулись слезы. Раздалось громкое рыдание; во впадинах около рта обнаруживается дрожание, и слезы струятся по щекам.

Она не знает, что есть еще другой поворот, ведущий к эрмитажу, что она очень близко от него и что Артур Донниторн находится только в нескольких шагах от нее, исполненный одной мысли, и мысли, предметом которой только она. Он увидит Хетти опять – вот в чем состоит его горячее желание, которое в последние три часа обратилось мало-помалу в лихорадочное. Он увидит ее не для того, конечно, чтоб говорить с нею ласковым тоном, в который он неосторожно впал до обеда, но чтоб поправить дело с ней, оказывая ей расположение, которое имело бы вид дружеской вежливости и не заставило бы ее убежать с дурными мыслями о их взаимном отношении.

Если б Хетти знала, что он был там, она не стала бы плакать. И это было бы лучше, ибо тогда Артур, может быть, вел бы себя так благоразумно, как он намеревался. Но при настоящих обстоятельствах она вздрогнула, когда он показался в конце боковой аллеи, посмотрела на него, и две крупные слезы скатились на ее щеки. Мог ли он после этого говорить с нею иначе, как не мягким, успокаивающим тоном, как с быстроглазой эспаньолкой, занозившей себе ногу?

– Разве что-нибудь испугало вас, Хетти? Не видели ли вы чего-нибудь в лесу? Не бойтесь, я теперь провожу вас.