Чтение онлайн

В тот же день, когда защитник Бородулин попросил разрешения задать вопросы подзащитным, обвинение напомнило о принятом трибуналом решении прекратить допрос и дать подсудимым возможность сделать заявления, и просьба защитника была отклонена. Если принять во внимание точность ведения стенографической записи процесса, то это запрещение вызывает по меньшей мере недоумение. Во-первых, 26 мая упомянутое решение ревтрибуналом публично не обсуждалось, во-вторых, в начале седьмого заседания ни председатель, ни обвинитель не отказывали защите в праве опросить подзащитных.

Анализ тактики судебного разбирательства выявляет две особенности, которые сразу бросаются в глаза: ведущую роль обвинения в судебном расследовании и в то же время его недостаточную подготовленность к процессу. На этих двух положениях стоит остановиться подробнее. Особое, привилегированное по отношению к защите положение обвинения просматривалось на протяжении всего суда. Обвинитель А.Г. Гойхбарг не только выбирал, изменял, тасовал тактику и формы судебных заседаний, но и вызывал большее, нежели защита, количество свидетелей, делал резкие безнаказанные замечания защите и даже суду.

Так, в конце третьего дня он снял вопрос председателя Чрезвычайного революционного трибунала замечанием: «Когда дойдем до этого вопроса, тогда мы Дмитриева и спросим, а сейчас не допрашивать». Точно так же обвинение превышало свои полномочия, определяя качество и значимость представленных защитой документов: «…Все это, написанное в бумажках, абсолютно не исполнялось», «…Я считаю, было бы искажением процесса ссылаться на бумажки, с которыми никто не считался». А возражение защиты, сославшейся на обвинительное заключение, где разъяснялось, как надо смотреть на все «бумажки», обвинитель использовал для очередного возражения по ходу следствия, усмотрев в нем «замечание […] через голову суда» [497] .

Поведение Гойхбарга в некоторые моменты становилось вызывающим. Кульминация наступила на восьмом заседании, когда обвиняемым была предоставлена возможность объяснить свои мотивы и действия. В самом начале заседания Александр Григорьевич потребовал, чтобы подсудимые объяснялись в совокупности, «по фактам и действиям, которые являются, с точки зрения обвинителя, чрезвычайно преступными», а не занимались «биографическими безобидными разглагольствованиями». В противном случае он считал бы свое присутствие на процессе излишним. Через некоторое время угроза была выполнена, «ввиду выяснившегося характера так называемых объяснений подсудимых и […] неотложных дел», А Гойхбарг демонстративно покинул зал [498] .

Приведенных фактов, несомненно, достаточно, чтобы подтвердить уже высказанную выше мысль: объективность судебного разбирательства и равноправие сторон были лишь декларируемой формальностью, направление процесса и его задачи определялись только обвинением. С другой стороны, судебные заседания отличались плохой подготовленностью, а линия поведения обвинения была недостаточно четко продумана [499] , что можно увидеть на примерах даже казуистического свойства.

Например, в обвинительной речи, заключавшейся в формальном оглашении Косаревым составленного Гойхбаргом заключения, один из обвиняемых, профессор Болдырев (кстати, на тот момент уже покойный) обвинялся в провозглашении на собраниях здравиц в честь Верховного правителя. А на пятом заседании ЧРТ, цитируя статью Дюшена в газете «Свободная Россия», где автор выступал против «белопанской» Польши и призывал русских граждан «встать на защиту своего отечества» [500] , государственный обвинитель дошел до смешного абсурда. Он обвинил Национальный центр и «родственные ему организации» в разложении Красной армии «похвалами».

Кроме мелких и иногда смешных несуразностей, ход процесса изобиловал большим количеством накладок, также демонстрирующих его плохую подготовленность. В преамбуле обвинительного заключения, при перечислении обвиняемых, не упоминались Малиновский и Хроновский, которые прошли в приговоре. В то же время назван уже упоминавшийся покойный профессор Болдырев и М.А. Гришина-Алмазова. Последняя обвинялась в «орудовании» в Военно-промышленном комитете. Однако простой опрос свидетелей и самой подсудимой выявил, что к этому комитету Мария Александровна никакого отношения не имела, а занималась благотворительностью.

В результате уже на четвертый день заседания трибунала А.Г. Гойхбарг, «в интересах незатемнения процесса», вынужден был ходатайствовать об оправдании Гришиной-Алмазовой. При этом он раскрыл те источники (сформулированные им как «предположения, давшие повод к обвинению»), которые стали причиной ареста подсудимой, – предварительные показания Молодых. Однако председатель ЧРТ посчитал преждевременным признание невиновности Марии Александровны, согласившись освободить ее из-под стражи в зале суда [501] .

Хаотичность ведения судебного расследования делает его анализ, с одной стороны, весьма сложным, а с другой – важным. Для начала необходимо выявить круг и ракурс событий, попавших в поле особого внимания трибунала.

Одним из ведущих вопросов, которые интересовали следствие, было создание Административного совета и преследуемые им цели, а также деятельность в нем министра финансов И.А. Михайлова. Вопросы обвинителя по этому поводу носили скорее риторический характер, потому что в своих выступлениях и репликах он сам дал ответ на этот вопрос. Главный его тезис: Совет был создан «ввиду предстоящего целого ряда решительных действий». Предпосылкой для последних послужили требования иностранных союзных держав и Военно-промышленного комитета скорейшего избрания нового состава правительства и устранения Сибирской областной думы.

Рассказывая о внутренней политике, избранной Сибирской областной думой, свидетель Патушинский пояснил характер взаимоотношений между пятью членами правительства и управляющими ведомств, не имевшими мандатов от избирателей. Эти управляющие постоянно домогались автономии, известной доли власти, для чего неоднократно при поддержке И.А. Михайлова выносили на обсуждение Совета министров проект положения об Административном совете. По положению вся власть должна была перейти в руки Совета, а «пять избранных Сибирской областной думой низводились на роль конституционного короля, который царствует, но не управляет».

Одним из первых шагов, предпринятых И.А. Михайловым для реализации намеченного, обвинитель посчитал факт изъятия им функций принятия ежедневных административных решений из компетенции Совета министров и введение закона о смертной казни, против которого решительно протестовали министры внутренних и туземных дел В.М. Крутовский и М.Б. Шатилов. Для придания Административному совету законного кворума, столь необходимого для одобрения постановления о прекращении деятельности Сибирской думы, Михайлов инициировал подлог: Совет удовлетворил прошения об отставке (отпечатанные на машинке, с ошибочным указанием инициалов имени и отчества) арестованных накануне вечером 21 сентября 1918 г. неугодных министров. Таким образом, «налицо» остались только два члена Совета в ранге министров – Михайлов и П.В. Вологодский, и вся власть автоматически перешла к ним [502] .