Адмирал Корнилов
Шрифт:
«…Никто лучше как он, — вспоминала фрейлина императорского двора А.Ф.Тютчева, — не был создан для роли самодержца. Он обладал для того и наружностью, и необходимыми нравственными свойствами. Его внушительная и величественная красота, величавая осанка, строгая правильность олимпийского профиля, властный взгляд, — всё, кончая его улыбкой снисходящего Юпитера, всё дышало в нём земным божеством, всемогущим повелителем, всё отражало его незыблемое убеждение в своём призвании…
…Император Николай имел дар языков; он говорил не только по-русски, но и по-французски и по-немецки с очень чистым акцентом и изящным произношением; тембр его голоса был также чрезвычайно приятен. Я должна поэтому сознаться, что сердце моё было им пленено, хотя по своим убеждениям я оставалась решительно враждебной ему…»
Но самым главным козырем императора в разговорах со своими подчинёнными (и именно это должно было произвести на начальника штаба Корнилова сильнейшее впечатление) были поразительная, как многим казалось, осведомлённость и доскональное знание Николаем всех аспектов обсуждаемого вопроса, в данном случае — состояние севастопольских и николаевских доков и особенно производимых там инженерных работ.
Ещё в детских летах великий князь Николай, по мнению его преподавателей, особо отличался прекрасной памятью, а единственный предмет, который он любил, была фортификация. В течение всей жизни он будет считать себя специалистом в этой области и с удовольствием говорить: «Мы, инженеры» [72] . «По приказу императора Александра I он был назначен генерал-инспектором по инженерной части. Взойдя на престол, он не расстался с любимым занятием, ибо полагал, что только он является самым главным и непревзойдённым инженером-созидателем. Назначив, проформы ради, своего брата Михаила Павловича инспектором по инженерной части, фактически все вопросы инженерного строительства император решал сам. Он стремился знать состояние дел на стройках и своевременно реагировать на ход событий. Более того, он лично утверждал проект каждого сооружения и даже незначительные изменения в чертежах. В своём стремлении «объять необъятное» Николай I установил порядок составления ежегодных отчётов о выполнении работ на всех сооружениях в крепостях. В архивных папках хранятся отчётные чертежи, выполненные цветными красками и наглядно отражающие состояние той или иной конструкции. На этих же листах подробно изложены утверждённый перечень работ, фактическое его исполнение и план на следующий год. Вряд ли император мог глубоко вникнуть в эти документы, так как для этого требовалось очень много времени, но на каждом из них имеется собственноручная подпись военного министра или начальника Главного морского штаба о «высочайшем утверждении» такого-то дня, месяца, года, в таком-то месте Российской империи…» [73]
72
Труайя А.Николай I. M., 2002. С.15.
73
Скориков Ю.АСевастопольская крепость. СПб., 1997. С.90.
…В 1837 году император посетил Севастополь. Корнилов, недавно вернувшийся из Босфора на бриге «Фемистокл», был очевидцем бурной деятельности царя: производились смотры эскадры, поездки на все укрепления, состоялись беседы с военачальниками, были заслушаны доклады командира Черноморского флота и портов вице-адмирала Лазарева. Николай I был в хорошем расположении духа и быстро принимал решения по многим вопросам строительства крепости. Он приказал заменить земляную вторую батарею на каменное трёхъярусное укрепление; разрешил построить помещение для комендатуры Севастополя; приказал перенести первый бастион за Ушакову балку, а на возвышении у берега возвести ещё один и т. д. [74]
74
Там же. С.86.
Однажды, следуя мимо карьера в Инкермане, Николай I решил посмотреть, как производится добыча камня. К его приезду не готовились, и увидев солдат из пятого пехотного полка, занятых на работах, царь выразил большое неудовольствие: толстый серо-белый слой известковой пыли покрывал одежду, лица и волосы солдат, превращая их в странных манекенов [75] . Можно представить, насколько Николай Павлович, лично сортировавший солдат по разным гвардейским полкам в соответствии с ростом, обликом, цветом волос и издававший бесконечные указы об одежде военных, вплоть до вида и количества пуговиц на мундирах, был разгневан таким нелицеприятным зрелищем унижения его подчинённых! «Невозможно представить себе армию более привлекательную внешне», — свидетельствовал в то время один из иностранных дипломатов.
75
Там же. С.88.
Немедленно последовал приказ о замене солдат в карьере, а для добычи известняка создать несколько «воспитательных» рот из цыган по подобию арестантских [76] .
А.Ф.Тютчева писала: «Он искренне считает себя способным видеть всё собственными глазами, слышать всё собственными ушами, устраивать всё в соответствии со своими познаниями». А вот что думал австрийский дипломат Коллоредо: «Тщательность, с которой император вникает в детали, имеет целью продемонстрировать, что он знает всё, может всё и у него на всё есть время». Весь его разговор с Корниловым является ярчайшей иллюстрацией этих мнений и того образа поведения, который характерен для людей такого типа, каким был русский император: лицедейство, поверхностность суждений, нетерпение или нежелание до конца вникнуть в суть вопроса; откровенно показная, подчёркнутая озабоченность для того, чтобы произвести наилучшее впечатление на собеседника; менторская поучительность и отеческая снисходительность, чередующаяся почти всегда неожиданно из-за крайней чувствительности, переходящей в грубую раздражительность; поразительное соседство масштабности (а скорее, попытки таковым казаться) и невероятной узколобости и упёртости в несущественные детали. «У него, — пишет А.Труайя в биографии «Николай I», — есть тайное желание стать равным Петру Великому в его бешеной энергии, решимости, вспышках озарения и стремлении к преобразованиям. Но за экстравагантными поступками его знаменитого предка были видны проблески гениальности. Удастся ли ему в глазах потомков стать царём, который коренным образом изменил свою страну, или, как он однажды скажет в порыве ложной скромности господину Ля Ферроне, он останется всего лишь «простым бригадным генералом» на троне самой большой европейской державы?» [77]
76
Там же. С.88.
77
Труайя А.Николай I. M., 2002. С.82.
Неизвестно, думал ли Владимир Алексеевич Корнилов об императоре критически; известно нам то, что он, по его собственному признанию, был очарован.Думаю, что ещё он был взволнован и счастлив, что не помешало ему с его складом ума запомнить слово в слово всё, о чём они вели беседу; думаю также, что его честолюбие было в высшей степени удовлетворено явным расположением Николая I, которому, со своей стороны, понравился подтянутый, высокий и красивый контр-адмирал, ревностно относящийся к своей службе, отвечавший со знанием вопроса, с достоинством, мягкой настойчивостью там, где этого требовало дело. Более того, тонкой, почти женской чувствительности Николая Павловича, прикрывавшейся, как щитом, грубой деспотичностью, импонировали такие черты характера в других людях, которые не все рискнули бы проявить пред очами императора, а именно твёрдость убеждений, отстаивание своей точки зрения, честность и искренность.
…Через два года, снова пригласив к себе Корнилова, он скажет ему на прощанье, что «он меня (Корнилова. — С.К.) благословляет и что желает, чтобы я ему всегда говорил правду, как до сих пор делал; что можно разниться во мнениях, но он желает всегда знать мнение других». «Это меня тронуло до того, — пишет жене Корнилов, — что я не мог удержаться, чтоб не сказать ему, что буду служить всеми своими способностями и силами».
Такие люди, как Корнилов, редки во все времена, а рыцарственный Николай I, этот «Дон-Кихот самодержавия», как о нём написала в своих мемуарах А.Ф.Тютчева, был проницателен и умел ценить неподдельные порывы. Вероятно, что он сразу понял Корнилова, как до него понял Михаил Петрович Лазарев. Подтверждение этому находим в записках П.В.Алабина [78] : «Государь особенно благоволил к нему. Говорят, накануне смерти Корнилову одним из прибывших из Петербурга лиц были переданы следующие милостивые слова Его Величества: «Скажи Корнилову, что как ни больно и ни тяжко мне свыкаться с мыслью, но я уже стараюсь готовить себя к получению известий о взятии Севастополя и гибели флота. За сим мне остаётся молить Бога сохранить мне Корнилова для постройки нового флота»…»
78
Алабин Пётр Владимирович(1824–1896) — военный писатель и историк; в 1854–1855 гг. поручик Охотского егерского полка; старший адъютант штаба 11–й пехотной дивизии. Цитируется по книге: Алабин П.Четыре войны. Походные записки в 1849, 1853, 1854–1856 и 1877–1878 гг. М., 1892. Ч.III. Защита Севастополя (1854–1856). С.28–30, 40–41 (П.С.Нахимов. Документы и материалы. Т.1, 2. СПб., 2003).
…Из письма В.А.Корнилова М.П.Лазареву:
«3 марта 1850 г., С.-Петербург.
Спешу отправить Вашему Высокопревосходительству краткий отчёт по поездке моей. На прошлой неделе я был удостоен счастия объяснять Государю о делах черноморских в его кабинете. Его Величество особенно интересовался доками и горою. Хотел знать все подробности налития доков и ввода берегами. Не нравилось только ему, что не ввели «Варшаву» [79] . Он несколько раз повторил, что он выстроил доки для того, чтобы поддерживать старые корабли, и что этим содержится Балтийский флот в комплекте. Однако все эти замечания делались самым милостивым тоном, и даже, когда я ему сказал, что Вы были во всё время открытия доков и ввода транспорта сами в Севастополе, то он спросил с большим участием: «А что, старик не простудился?»
Надо Вам прибавить, что Государь называет себя и всех своих сверстников стариками.
Когда коснулось Чоргунского бассейна [80] , то Его Величество пожелал знать, какой план будет новой плотины, на что я отвечать удовлетворительно не мог. При разговоре о горе, мне удалось сказать о Волохове и о выгоде кондиций, им предлагаемых, и разъяснить, почему нельзя ожидать от него таких же, если упустим время. При разговоре и о доках, и о новом адмиралтействе заметно было, что Государь принимает в этих делах самое живое участие, но что на этот год он был стеснён в финансовых средствах. При разговоре о механической мастерской в Николаеве Его Величество изволил заметить, что, по его мнению, гораздо бы выгоднее иметь такое заведение в Севастополе и что он двух иметь не может. Что же касается до покушения неприятеля на Севастополь, то он никого не опасается. О механическом заведении приказал передать Вашему Высокопревосходительству, что хотя и во всём покоряетсяВам, но что, по его мнению, надо механическое заведение устроить в Севастополе при Новом адмиралтействе, чтобы впоследствии не заводить на зиму пароходы в Николаев, где они замерзают в реке и через то делаются для флота бесполезными несколько месяцев. Государь расспрашивал и о госпиталях, и о казармах, и о штурманской роте. О последней я ему сказал, что предположено переместить в бывшее Артиллерийское училище и что всему мешает недостаток в деньгах, требующихся на исправление. О Николаевской госпитали ему известно, что она ветха и что надо новую; спрашивал и о кораблях, и командирах, и офицерах, особенно, почему корабли «Париж» и «Чесма» не могут быть готовы прежде осени. Я сослался на трудность доставки разных вещей отсюда и об опаздывании меди и парусины по требованиям нашим. Кажется, Государю весьма желается, чтобы новые корабли поскорее выходили в море. Представлялся я и особенно был обласкан Великим Князем Константином Николаевичем. Он мне сказал, что едет в Чёрное море делать смотр. Теперь я узнал, что это будет в мае, он второго выедет. Как бы хорошо было иметь хоть одну практическую эскадру на рейде или в море, недурно также усилить артиллерийское учение в экипажах. Князь Меншиков меня принимает как нельзя благосклоннее; я имел с ним несколько раз разговор о Чёрном море и доложил всё Вами порученное, между прочим и о расписаниях Путятина, которые он разрешил пустить в ход. Насчёт Измаильского адмиралтейства [81] было в докладе третьего дня и решено строить. Насчёт пороховых погребов в Килен-балке утверждён проект Павловского. Насчёт недостатка пороху велено обратиться к военно-сухопутному ведомству, не может ли уделить из ближайших крепостей. О пароходе «Владимир» ещё не пришла Ваша бумага. Князь поручил написать Вам, что можно прямо заказать, не дожидаясь разрешения, и потому я согласно полномочия, мне на этот счёт Вами данного, пишу Кремеру с первою почтою. Остальные поручения Вашего Высокопревосходительства все в ходу, и я надеюсь привезти удовлетворительные ответы.
В начале мая Великий Князь выезжает к нам, надо готовить ему показывать, что есть. Я после начала этого письма был у князя и говорил о том, что флот не будет в море при посещении Его Высочества, на это князь отвечал, что программа утверждена Государем в присутствии Константина Николаевича.
Был и у министра внутренних дел, который был особенно любезен и выказал и даже старался выказать к Вам большое уважение. Дело о полиции в ходу и, кажется, будет решено.
Посещал графа Нессельроде [82] , он много расспрашивал о Вас и потом о Сулинском деле и тяжбе с Дигборном за «Тамань». Первое теперь у него для соглашения Министерства внутренних дел с Морским и в этом случае Министерство иностранных дел — наш союзник. Возвращение моё не решено. Мне бы очень желалось в конце первой недели выехать в Москву. Князь мне говорил, что, может быть, Государь пожелает мне что-нибудь приказать к Вам. Это письмо отправляю с Краббе. Ваши собственные поручения также выполнены. Деньги все положены, даже московские. Всё это я сделал чрез О. Флита. Тётушка и все родные здоровы. При желании Вашему Высокопревосходительству здоровья остаюсь душевно преданный
В. Корнилов».
79
Линейный 120-пушечный корабль, спущенный на воду в 1833 г.
80
Чоргунский бассейн — район верхнего течения Чёрной речки и дер. Верхний Чоргун, где намечалось устройством плотины образовать водохранилище для питания Севастополя пресной водой (Вице-адмирал Корнилов / Сб. док. под ред. Н.В.Новикова, П.Г.Софинова. М., 1947).
81
Измаил являлся базой русской Дунайской флотилии, для обслуживания которой и было намечено создание здесь адмиралтейства (Вице-адмирал Корнилов / Сб. док. под ред. Н.В.Новикова, П.Г.Софинова. М, 1947).
82
Нессельроде Карл Васильевич,граф (1780–1862) — министр иностранных дел (1816–1856).
Деятельность В.А.Корнилова по возвращении из столицы как нельзя лучше описывает в «Материалах» А. П. Жандр:
«Мы видели, что тотчас по вступлении в должность начальника штаба, Корнилов подал Михаилу Петровичу проект о порядке производства им инспекторских смотров судам отрядов, возвращавшихся из продолжительного плавания. Постоянное крейсерство у восточного берега Чёрного моря и заграничные кампании, конечно, всегда были лучшею морскою школою для Черноморского Флота; просвещённые и деятельные командиры пользовались ими для образования судовых команд, но как крейсеры учились обыкновенно, плавая отдельно один от другого, сменялись на своих дистанциях судами нового отряда, поодиночке возвращались в Севастополь и тотчас входили там в гавань, то им не с кем было соперничать; они не могли поверить свои успехи сравнением с другими судами, соревнования между судовыми командами почти не существовало. Возбудить это соревнование, способствовать развитию морского искусства и усовершенствованию боевой части на Черноморских судах, водворить во всём флоте однообразный военный судовой порядок — вот цель, к которой устремился Корнилов, избрав инспекторские смотры судам средством к достижению сей цели.
По возвращении от восточного берега Чёрного моря, отряд крейсеров собирался на Севастопольском рейде. Приезжал Корнилов и начинал осмотром на всех судах размещения всех судовых принадлежностей, предстоявших капитальных исправлений, вооружения, артиллерии, расписания команды; потом поднимал гребные суда в ростры, снимался иногда с якоря, смотрел тревогу, перемену парусов во время боя, вызывал абордажные партии, требовал со всего отряда вооружённые гребные суда с десантом и т. п. Такие смотры или, лучше сказать, публичные экзамены судов, электризовали Черноморских моряков, знакомили Корнилова с искусством и способностями командиров, доставляли ему случай видеть познания и распорядительность старшего и подчинённых офицеров, развязность и уменье команды. Заметив найденные недостатки командиру, Владимир Алексеевич записывал свои замечания в памятную книжку, дабы видеть, при следующих смотрах, постепенные успехи каждого судна; заносил способнейших офицеров в список кандидатов в командирыи отмечал кто из командиров заслуживает повышения.
Понимая, что привести все суда к одинаковому совершенству в артиллерии и в боевом корабельном порядке можно только при однообразном обучении матросов действию орудиями и при одной системе основных расписаний, Корнилов обращал на смотрах особенное внимание на эти два предмета: скоро на всех судах было принято в руководство артиллерийское учение корабля «Двенадцать Апостолов» со всеми современными усовершенствованиями, и в Николаеве началось издание нумерных таблиц расписаний для судов всех рангов. Михаил Петрович давно желал напечатать подобные таблицы, и мы видели, что составленные первоначально, по его поручению, расписания были испытаны на корабле «Двенадцать Апостолов». В 1850 году, по исходатайствовании разрешения печатать расписания, адмирал Лазарев поручил мне пересмотреть их и переделать по указаням Владимира Алексеевича. Посему составлены были новые таблицы расписаний, в которых сохранена превосходная основная мысль прежних — назначать людей по способностям…»
Инспекторские проверки Корнилов начал с осмотра черноморских и азовских портов. В течение года он посетил Севастополь (причём многократно), Одессу, Очаков, Херсон, Галац, Тульчу, Измаил, Ялту, Феодосию, Керчь, Бердянск, Таганрог, Ейск, Новороссийск, Геленджик, Сухум и другие порты.
Инспекторские смотры дополнялись, как правило, плаваниями отрядов судов под флагом начальника штаба флота. Обычно в состав подобных отрядов включалось до шести фрегатов, бригов и корветов. В море Корнилов лично руководил боевой подготовкой кораблей, производя с ними учения по маневрированию и артиллерийской стрельбе. Состав отрядов менялся с таким расчётом, чтобы пропустить через эти учения как можно больше кораблей. За время пребывания на посту начальника штаба Черноморского флота Корнилов посетил с целью инспекторских смотров, в том числе с выходом в море, более 50 кораблей.
…Из письма В.А.Корнилова брату А.А.Корнилову:
«16 октября 1850 г., Одесса:
В сотый раз на пути в Севастополь, но это мой отдых. Если б не эти поездки, то я бы захворал от дел правильного течения. Ты не можешь себе представить, любезный друг Александр, до какой степени много поступает бумаг и, по крайней мере, на сто бумаг девяносто девять самого пустого содержания. Чувствуешь, как тупеешь! И что самое печальное: встречаешь зло, видишь, что даже подлежишь за него ответу если не начальству, то совести, и вместе с тем видишь, что бессилен еси, как в постели под гнётом кошмара. Сто раз давал себе слово не тревожиться об участи дел, не стоящих в непосредственной зависимости начальника штаба, и предоставить их правильному течению, но не такова натура, не то старик заповедал нам…»