Чтение онлайн

Лекарь водил Ушакова от комнаты к комнате, показывал, объяснял, что к чему. Там, где больные были не так тяжелы, они задерживались дольше обычного, расспрашивали, откуда родом, каких полков или ополчений, есть ли у них жалобы, просьбы. Вопросы задавал обычно Ушаков. Хотя и был он в партикулярном, по одежде он отличался от лекаря, больные угадывали в нем далеко не рядовую личность, называли не "благородием", как лекаря, а "превосходительством" или "сиятельством",

Осмотром солдатских палат Ушаков остался доволен. В них были заняты все койки. Но в госпитале оставалась еще комната, которую берегли для офицеров.

– А в той комнате есть кто-нибудь?
– поинтересовался Ушаков.

– Пока один больной, - отвечал лекарь.
– Второй день, как положили. Сказывает, будто с вашим превосходительством лично знаком, - добавил он с сомнением.

– Как фамилия?

– Кажется, Арапов.

– Арапов? А вы не ошиблись?

Опередив лекаря, Ушаков первым вошел в офицерскую палату. Койка больного стояла у голландки, больной лежал на ней, укрытый одеялом до самого подбородка. Неподвижное лицо его было мертвенно-бледно. На звук шагов большие серые глаза его открылись, и по лицу будто свет пробежал. Это был действительно он, Арапов.

Лекарь подставил к койке стул, и Ушаков сел к больному так близко, что мог достать рукой его лицо.

– Александр Петрович, узнаете меня?

Арапов смотрел на него, не отвечая, и, пока смотрел, глаза его наполнялись слезами.

– Здравствуйте, Федор Федорович, - наконец, проговорил он, и губы его тронуло подобие улыбки.
– Как вы тут?..

– Я-то ничего, - желая приободрить его, весело отвечал Ушаков.
– А вот ты, брат, кажется, малость оплошал. Где так тебя?

– Недалеко от Смоленска.

– Тяжело?

– Сейчас лучше стало.

– Как же ты, брат, на войну попал, да еще в пехоту? Ты же к Сенявину поехал.

– Долго рассказывать...

Ему было трудно говорить, Ушаков это понял и прервал его:

– Ладно, ты устал. Оставим до завтра. Завтра я непременно приеду, и мы наговоримся вдоволь. Сейчас скажи только про Сенявина: куда его определили после возвращения в Россию?

– В Ревель вернули портом управлять. Слышал, будто в отставку собирается.

Ушаков с сомнением покачал головой:

– Рано ему в отставку-то.

– Рад бы на службе остаться, да не дают ему настоящего дела.

Ушаков пожал ему руку, с болью почувствовав, какой она стала худой и беспомощной.

– Прощай, Александр Петрович! До завтра!

Выйдя из палаты, Ушаков спросил лекаря, как опасно состояние Арапова.

– Я уже говорил, тяжел...
– отвечал тот.
– Пулевое ранение. Кости, правда, целы, но внутри что-то задето. И пуля там осталась. Боюсь, внутри у него что-то кровоточит. Да еще старая рана открылась. Плох, очень плох, - сказал в заключение лекарь, - может не выжить.

– Надо, чтобы выжил, - строго предупредил Ушаков.

Лекарь вздохнул и ничего не сказал в ответ.

На другой день Ушаков приехал с гостинцами - привез моченых яблок, смородинового сиропа, меду, буженины, домашних пирогов с калиной, вяленых лещей, грибов маринованных. Увидев все это, Арапов благодарно улыбнулся:

– Столько здоровому человеку за неделю не съесть, а я... Куда мне столько?

– Ничего, управишься, - отвечал Ушаков.
– Лекарь говорит, тебе нужно много есть, иначе не поправишься. А поправиться ты должен. Если не поправишься, с кем тогда весной на Мокше щук буду ловить?

По сравнению со вчерашним днем Арапов выглядел лучше.

– Сколько пришлось быть у Сенявина?
– поинтересовался Ушаков.

– Три года.

– Первое ранение было при нем?

– Память об Афонском сражении.

– Я читал в газетах, да и Чичагов что-то рассказывал...

– Жаркое было сражение. Сенявин действовал по вашей тактике.

Ушаков, довольный, одобрительно покивал головой:

– Было время, когда Сенявин чинил мне неприятности, пребывал в стане недоброжелателей моих. А все ж я его всегда ценил. Зело талантливый флотоводец.

– Это верно, Федор Федорович, - сказал Арапов.
– Всем выдался адмирал - и умом, и душой. Отчизне предан безмерно. Люблю я его. А государь почему-то не жалует, - добавил он с горечью.

– Всем царям не угодишь. Главное, чистую совесть перед Отечеством иметь. Цари меняются, Отечество остается. Впрочем, довольно об этом, сказал Ушаков, нахмурившись.
– Расскажи лучше о себе: ведь есть о чем рассказывать.

– Рассказывать, конечно, есть о чем...

Арапов вдруг замолчал. На его лице выразились страдание, появился пот. Было видно, что он терпел страшные боли, имевшие начало где-то внутри иссохшего тела. Ушаков в растерянности стал поправлять под ним матрац, подушку. Арапов глазами попросил не трогать его. Он мучился молча, мучился минуты две или три, а когда боли наконец стихли, болезненная напряженность на лице сменилась выражением виноватости.

– Странно...
– заговорил он усталым голосом.
– Когда к человеку приходит телесная беспомощность, ему не остается ничего другого, как заниматься воспоминаниями да размышлениями. И знаете, о чем я размышляю? Ушаков промолчал.
– Я размышляю, - продолжал Арапов, - о вывертах своей судьбы... Когда думаю о прожитом, мною овладевает чувство, будто однажды дорогу мне перешел злой дух, я в испуге шарахнулся со своей дороги на другую и с тех пор иду этой чужой дорогой, занимаюсь не своим - чужим делом... Я делал всегда не то, что следовало бы делать. Это чувство не оставляло меня даже в эскадре Сенявина. И в этой войне с Наполеоном я тоже не имел своего настоящего места. Вроде бы находился вместе со всеми и в то же время чувствовал себя чужаком, которому место на обочине.

– Подобные мысли приходят не только к тебе, - грустно промолвил Ушаков.

Глядя на Арапова, Ушаков вспомнил о встрече с монахиней из Темниковской обители, которая вместе с другими черницами собирала пожертвования на войну, - о той самой, в которой он каким-то чутьем угадал бывшую невесту Арапова. Подумал: сказать сейчас о ней Арапову или не сказать? Решил пока не говорить. Напоминание о пережитых страданиях могло бы только усугубить его состояние, к физическим болям прибавить боли душевные. К тому же может вдруг выясниться, что это и не она вовсе, что он, Ушаков, просто ошибся, приняв монахиню за невесту Арапова... Нет, обо всем этом лучше пока помолчать. Лучше сначала поговорить с ней, монахиней. Если подтвердится, что это действительно та, за которую ее принял он, Ушаков, тогда другое дело, тогда стоит рассказать ей все самой, и пусть она сама решит, как быть. Вернется к нему - хорошо, не вернется - все останется, как было...

Вошел лекарь, неся в руках два котелка с каким-то варевом. Поставив котелки на столик, сказал Ушакову:

– Прошу прощения, Федор Федорович, время обеда, больному подкрепиться надо.

Ушаков кивнул Арапову:

– Я утомил тебя, не обессудь. Приеду завтра. Теперь я буду ездить сюда часто.

– Спасибо, Федор Федорович!

Арапов смотрел на него тем продолжительным преданным взглядом, каким могут смотреть только истинные друзья, не привыкшие выражать верность дружбе словами. И от этого его взгляда Ушаков почувствовал смущение, он заторопился и вышел за дверь, не сказав больше ни слова.