Чтение онлайн

Наличие социального института обязательно для всех известных форм культуры. Религия существует как духовная потребность (вера) и как социальный институт (Церковь); наука существует как духовная потребность (познание) и как социальный институт (научные учреждения и установления); искусство существует как духовная потребность (эстетическое влечение) и как социальный институт (музей, условно говоря). Одна только философия существует как метафизическая потребность, которая никогда не имеет социальной структуры, в которой эта потребность могла бы быть реализована так, как это имеет место с другими формами духовной культуры. Метафизическая потребность в философии не имеет социального института для своего выражения. Есть, конечно, академическая философия в университетах, есть журналы, есть «школы», есть даже философские общества. Но все это незначительно; к тому же в социальных институциях доминирует лишь один (академический) тип философии. Действительно, за все время существования философия так и не обрела своего социального пристанища вроде того, какими обладают религия, наука и искусство. У философии нет социального не от недостатка, а от избытка. Сами философы противятся созданию социального института философии. Философия настолько глубже, больше, выше всех социальных проявлений, что ей нет никакой нужды в социальной институализации, необходимой тем, кто чувствует свою неуверенность и ограниченность. Философия дышит как хочет и обитает на самых опасных, смелых и прекрасных островах свободного человеческого духа.

Проблема в том, что философии очень часто нет в самой философии (вернее, в «исторической философии»). Это – парадокс, но философия может ускользать именно из философии, переходя в иные области, оставляя за собой обманчивый след видимости. Нередко случается, что философии бывает больше в литературе, науке и религии, нежели в профессиональных обителях. А как смешны бывают попытки сделать из философии какое-то сверхсерьезное дело, призванное облагодетельствовать человечество, особенно его социальную жизнь! Как мало можно встретить иной раз философии у того, чье имя стало символом самой философии. И в то же время совершенно неожиданно философия обнаруживается там, где ее никто и не чает отыскать, например – в сплетении жизненных обстоятельств. Сама жизнь тогда становится философом. Если же всерьез, то искать философию не надо вообще, потому что она сама находит тех, кто может вынести ее «невыносимую легкость».

Кого угодно, кто сможет так или иначе совершить чистое философское действо, неважно в чем – в слове, в мысли или поступке. Это редкостная вещь – чистое философское действо, и оно происходит там, где этого захочет сама философия. Потому в областях, исторически «помеченных» как философские, философия может вообще не появляться, и есть внезапная философия, рождающаяся самым неожиданным образом. Молнии философского озарения вспыхивают без предупреждения, посещая обычных людей, далеких от всякой философии (вернее, от традиций философского знания). Знающий философию может не быть философом, как знающий искусство – не обязательно Художник. Философия может посетить самого заурядного человека и может никогда не посетить глубокомысленного мудреца. Мудрость и философия отнюдь не частые спутники. Как раз здесь и возникает острый вопрос о профессиональной философии. Вопрос не возникает в случае определения того, кто такой профессиональный врач, инженер или политик. Но может ли кто-то быть профессиональным философом? Не есть ли это в высшей степени нелепое противоречие? Профессиональным знатоком философии – да, но профессиональным философом… Здесь стоит только развести руками. Если философия – всеобщее дело человека, где свершается его всечеловеческая судьба, если человек сбывается только в философии, то есть философствуя, то философия – это «профессия человека», если уж говорить о профессии. И профессиональный философ – просто человек, настоящий человек, то есть такой человек, который еще хочет стать настоящим человеком.

Проеденный насквозь прагматикой ум современного человека спрашивает всегда о «жизненности» и «практичности». Про философию можно сказать, что ее выводы слишком близки к жизни и в то же время слишком далеки от нее. С одного ракурса видно полное слияние философии и жизни: жить значит философствовать, а философствовать значит жить. С другого ракурса – ничего более несхожего, чем философия и жизнь, нет и не может быть. Нет более разных вещей в мире, чем философия и жизнь. Есть философия жизни – но это совсем другое, это тоже философия, не имеющая отношения к жизни. Философия – самое близкое и самое далекое. Выводы философии, возможно, не годятся для жизни и культуры в плане их устройства, но философская работа совершенно необходима для структурирования фундаментальных основ бытия, которые не имеют отношения к жизненной «практике», но вне которых жизнь человека не может не только свершиться (или не свершиться) – она не может и начаться как следует. Вот почему многие, живущие без философии, проживают жизнь вхолостую. Строг приговор, но как иначе объяснить нелепицу существования, пронизывающую жизнь большинства! Никто не имеет права судить других; вообще другой – «потемки»: его интимно-глубинное существование (цель, смысл, надежды, желания, представления, ценности) на бесконечность закрыто от всех. Но в философской проекции нет более нелепой вещи, нежели человеческое существование.

За всю историю существования человека и его философии сложилась достаточно пестрая и разнообразная картина философских школ, направлений, течений. Что ни философ, то собственная картина мира, несхожая с другими. Противники философии ставят под вопрос оправданность философии, поскольку в ней так и не удалось договориться о единстве; всяк философствует, исходя из самого себя, и философия в конечном счете – личное дело каждого, переходящее чуть ли не в произвол. Может действительно сложиться впечатление, что ни о какой обязательности и всеобщности в философии говорить нельзя. Но дело в том, что невероятное разнообразие философских направлений складывается не из-за того, что философы не могут обнаружить никакого единства, а во многом из-за того, что историки философии, то есть принципиальные не-философы, не в силах понять единство всечеловеческой мысли, ее единое мировое движение и задним числом характеризуют историю философии как таковую в терминах разнообразия и несводимости, раскрашивая ее разными красками философских традиций, направлений и систем. В действительности все истинные философы говорят всегда об одном и том же – на несколько отличающихся языках, но об одном и том же. Это «одно и то же» философии есть Бытие. Различие в подходах к Бытию возникает не тогда, когда применяются разные критерии в его истолковании, свойственные различным философским системам и течениям, но когда выявляются онтология и этика как две философские оптики, единые в своей сути. И онтология, и этика видят одно и то же Бытие: онтология делает акцент на чудо Бытия и на возникающую философскую реакцию удивления; этика делает акцент на переживание Бытия (как проявило это боль или радость) и на возникающую реакцию страдания и сострадания. Онтология – удивление, этика – страдание и сострадание, но в сущности это одно и то же; и удивление, и страдание, и сострадание есть высшие человеческие реакции на чудо Бытия, на его невозможность и непостижимое великолепие и на его надломленность. То и другое вызывает, вызывало и будет вызывать всегда одну и ту же чистую философскую реакцию: Бытие неизменно, человек неизменен. Человек в жесткой сцепке с Бытием. Поэтому говорить о различных направлениях в философии нельзя, ведь в таком случае нам пришлось бы ввести разные предметы философии. А предмет у нее один – Бытие. Поэтому философия едина и единство философии гораздо сильнее, чем единства других духовных деланий человека, будь то в науке, в искусстве, в религии или в чем-либо еще.

Из всех существующих философских дисциплин особое недоумение вызывает теория познания. Иногда вообще очень трудно понять, чем она занимается. Здесь абстрактность, присущая философии как таковой, усиливается еще, как правило, неспособностью представителей данного направления, заякоренных на науке и логике научного мышления, говорить человеческим языком. Теория познания возникла из желания философии во всем походить на науку. В результате наукообразие – наиболее серьезный изъян, которым страдает академическая философия; он делает ее непривлекательной и отталкивающей в глазах многих людей, искренне стремящихся встретить живую и глубокую мысль, но наталкивающихся на груду неудобоваримых терминологических конструкций. Но изъян наукообразия, которым страдает философия, является отклонением, присущим нашему времени с господствующей узостью взгляда на мир. Если говорить о подлинной теории познания (она с точки зрения философского абсолюта не будет называться ни теорией познания, ни гносеологией, но будет просто философским прояснением вопроса о возможностях человеческого разума познавать бытие и формулировать на этом основании философские положения о бытии), то такая теория познания также должна быть приближена к жизни человека, к его духовным запросам, находящимся вне всякого соприкосновения с вопросами теории познания. Иначе говоря, и в своей теоретической части философия должна быть практична. То есть ее нельзя делить на теоретическую и практическую: и практическая должна быть теоретичной, и теоретическая – практичной. Это значит, что философия должна не столько служить жизни, познавать ее или преобразовывать и совершенствовать, сколько быть в некотором отношении к жизни. В выяснении меры соотнесенности философии и жизни и заключается задача теории познания.

В силу того что философия есть способ бытия, в котором сбывается человеческое существование, научиться философии нельзя. Здесь «научиться» означает «понять человека как человека»; научиться философии значит научиться быть человеком. Но это, пожалуй, единственное, чего до сих пор не умеет делать человек: быть самим собой.

Понимание философии как духовной гигиены гораздо в большей степени соответствует ее сущности, чем понимание ее как, например, любви к мудрости. Философия действительно способствует максимальному очищению духа, освобождению от всего лишнего и второстепенного, не имеющего отношения к бытию. Философия стоит на страже бытия, его чистоты. А бытие постоянно «загрязняется» самыми нелепыми фантазиями и представлениями. «Шлаки сознания» так сильны, что нам часто кажется, что бытие – или продукт эволюции, или результат провидения, или совокупность культурных форм, или еще что-нибудь. Философия, стоящая на страже бытия, устраняет все ложные интерпретации бытия через что-то еще, что не является бытием. Бытие есть самая загадочная возможность быть чему угодно, в том числе и таким предельным вещам, как смерть, Бог и не-бытие. Кроме удивления оно не может вызывать никаких чувств и интерпретаций. Это и есть гигиена духа, которую осуществляет чистая философия.

Великая профанация философии – видеть в ней утешение, такая же распространенная, как и полагание философии любовью к мудрости. Эта психотерапевтическая функция абсолютно утилитарна и относится к психологии, но не к философии. Психология, используя некоторые наработки философской этики практического плана, приловчилась использовать ее для достижения душевного комфорта; пусть это и остается в ведении психологии. Но часто именно философию стремятся использовать как средство утешения в жизненных невзгодах. Она выступает как панацея для неудачников, ее методику применяют, чтобы успокоить людей, не имеющих популярности, славы, богатства, успеха, не достигших в карьерных делах вершин, а в любовных – потерпевших фиаско. Все это не имеет абсолютно никакого отношения к философии. Конечно, человек, занимающийся созерцанием или аналитикой Бытия, менее чуток к разного рода житейским невзгодам, чем обычный человек. Но это касается любой деятельности, сильно захватывающей человека, и философия здесь не исключение. Если же речь идет о простом человеке, чьи ценности и мировоззрение принципиально нефилософичны, то как ему, бесконечно далекому от философии, она может помочь? Заставить его созерцать бытие, восторгаться чудом бытия бесполезно, раз уже он сам не делал этого ранее, не прибегал к философии. Да и вообще к философии не прибегают как к лекарству, способному решить житейские коллизии и невзгоды, как правило, прагматического характера. Для того есть психология и религия. Вряд ли, взяв с полки настоящую книгу по философии, человек сможет решить свои духовные, психологические, моральные или какие-то иные проблемы. Да он и не возьмет ее, а пойдет к священнику, психотерапевту или к другу. А кто уже взял, у того нет таких проблем, потому что философ не нуждается в психологической помощи и в религиозном утешении. К философии не прибегают, но философия сама захватывает человека. А захваченному Бытием человеку зачем утешение? Он уже утешен философией. В таком глубинном смысле философия утешает, то есть утишает остроту и пестроту несущественного. Но использовать философию в психотерапевтических средствах успокоения не нужно и невозможно.

Философ имеет преимущество, и заключается оно в том, что он – философ. Другого преимущества у него нет.

Есть множество критериев, по которым можно отличить философию от не-философии. Но главное отличие заключается в том, что философ, в отличие от всех остальных, менее всего стремится к каким бы то ни было отличиям.

С точки зрения бытия философия не нуждается ни в чем, в том числе в оправдании и защите, но с точки зрения культуры философия нуждается в оправдании и защите в той мере, в какой в них нуждается сам человек.

Самая болезненная и каверзная задача, самое рискованное предприятие – определять, кто и что есть философия. Можно просто ответить: время и история. Но это касается прошлого, «ставшего». А что можно сказать относительно современников? Философы, историки философии, историки культуры, писатели, обществоведы, биографы или библиографы, или просто люди – кто определяет, что такое философия? Этот вопрос еще не ставился никогда.