Чтение онлайн

Приходит Кувалдин. Его вызывал к себе командир роты. Он молча подсаживается к нам, вытаскивает из-за голенища суконку, протирает автомат. Тщательно протерев оружие, говорит:

– Шапкина отозвали в штаб дивизии, новое назначение получает.

– Шагает здорово, в генералы попадет, - замечает Чупрахин.

Вспоминаю марш: если бы я тогда сказал, что стрелял по самолетам вовсе не Шапкин, наверное, по-другому все сложилось бы. Случай этот кажется настолько далеким и ничтожным, что неудобно и вспоминать о нем. Шапкин растет в бою. Интересно получается: до войны ходила худая слава о человеке, а вот столкнулся он с настоящими трудностями - стал другим.

– А кто же взводом будет командовать?
– спрашивает Мухин.

– Приказали мне, - отвечает Кувалдин.

Чупрахин, заметив на прикладе автомата грязь, торопливо счищает ее. Мухин расправляет на груди лямку противогаза. Губы Егора вздрагивают в легкой улыбке: он заметил, как мы реагировали на его сообщение. Только один Беленький остается неподвижным. Он вздыхает:

– Что-то из редакции не дают поручений. И в животе штормит - не разогнешься. Разрешите в санроту сбегать, - обращается он к Кувалдину.

– Иди, коли штормит, - отпускает Кувалдин, - только доложи политруку.

Кирилл, согнувшись, срывается с места и вскоре исчезает за поворотом траншеи.

– Штормит, - посылает ему вслед Иван.
– Слово-то какое!
– И немного погодя трогает Кувалдина за плечо: Егорка, то есть товарищ командир, надо бы того, - Иван выразительно щелкает по шее, - обмыть твое назначение. У меня трофейный коньяк есть: выпьем, и командуй нами вплоть до генеральского чина. По внешности генерал тебе очень идет. Только улыбка у тебя бабья. Но ничего, ту улыбаешься раз в неделю, этот брачок не заметят. Нальем, что ли, товарищ командир?

– Коньяк, говоришь, трофейный? Дай-ка флягу.

– Пожалуйста, чистейшей трофейной марки, обер-лейтенантский. А они, эти оберы, вкус в нем понимают.

Кувалдин берет флягу, открывает, тянет носом:

– Запах приятный.

– Ангельский напиток, - хвалит Чупрахин.
– От всех хвороб микстура, примешь сто граммов - и чувствуешь себя Ильей Муромцем.

– Пробовал?
– интересуется Кувалдин,

– Воздержался.

– Почему?

– Забыл.

– Хорошо сделал, что забыл.
– И Егор выливает коньяк на землю. Чупрахин некоторое время молча смотрит на желтоватую лужицу, потом на Кувалдина.

– Это как же понимать? Товарищ командир?
– ледяным голосом спрашивает Иван.

Кувалдин стоит перед ним, высокий, с широкой грудью, с опущенными по швам руками.

– Запрещаю! Отравиться можно. По местам!

Закурив, Егор смотрит в сторону противника. Впереди слегка всхолмленная местность, припудренная легкий снежком. В утренних лучах солнца искрится земля.

– Нехорошо получилось.

– Что нехорошо?

Кувалдин гасит папиросу, отбрасывает окурок в сторону.

– Ты вот скажи мне, - оживляется он, - много видел пленных? Отпрянул фашист, поэтому мы так быстро проскочили эти сто километров. Проскочить-то проскочили, а хребет фашисту не сломали. Главное в бою - сломать противнику хребет, а потом бери его - не уйдет. Нынче война не та, что раньше... Раньше пространство брали, города завоевывали, а теперь надо живую силу брать. А у нас получилось не так, не так.
– И признается мне: - Это не мои слова. Когда я был в штабе, Шатров так говорил комдиву. И полковник Хижняков соглашался с ним.

– Он же -полковник. А мы - маленькие люди.

В воздухе появляются немецкие самолеты. Они идут друг за другом длинной вереницей, словно нанизанные на шпагат.

Бомбы падают между первой и второй траншеями. Комья земли попадают в окопы. Отряхиваемся и смотрим вслед уходящим бомбардировщикам. Стрекочут пулеметы, рвут воздух ружейные выстрелы, серыми кляксами вырастают на небе разрывы зенитных снарядов. Чупрахин таращит глаза на тающие в воздухе точки немецких бомбардировщиков и кроет наших зенитчиков:

– Фронтовой паек жрут, а как стреляют! Руки отбил бы за такую работу. Ну мыслимо ли столько сжечь снарядов и ни одного не сбить! Лоботрясы! Кашу съели, сто граммов выпили, а на порядочную стрельбу, видите ли, у них умения нет.

– "Ястребки" наши!
– кричит Мухин.

Вспыхивает воздушный бой. Он длится не более трех минут. А когда сбитый вражеский бомбардировщик падает в море, Иван потрясает автоматом:

– Молодцы, свалили одного чижика-пыжика!

Чупрахин долго не может уняться.

– Хватит, разошелся!
– стаскивает его с бруствера Кувалдин.
– Подправь окоп. И ты без дела не стой, - обращается он ко мне, - займись нишей для боеприпасов.

Повесив автомат на грудь, Егор уходит по траншее на левый фланг взвода. Чупрахин бросает ему вслед:

– Круто Егорка берет! Но ничего, он парень, видать, с искрой в голове.

– Командир, - говорю я, вынимая из чехла саперную лопату.

– Коньяк загубил, а так, что же, солидный командир.
– Чупрахин, поплевав на ладони, приступает к делу.
– Люблю ковырять землю. И откуда у меня такой талант - сам не знаю.

Возвращается Беленький. Он разглядывает нас так, будто мы вернулись из преисподней.

– Целы? А бомбы?
– не говорит, а ловит воздух.
– А там угодило в тылы.

– Врешь! Убитые есть?
– подбегает к нему Мухин.

– Не рассмотрел... Из санроты прямо сюда. И зачем так близко к передовой расположили медиков?

Вижу, вприпрыжку бежит Егор.

– Ты правду говорил: выплыла она. Смотри тут. Правдину звонил, он разрешил на часок. К ней бегу. И, не задерживаясь, уходит.

– Что это с ним? Никак, немецкого генерала взяли в плен?
– спрашивает Чупрахин.

– Похоже на то, - отзывается Мухин со своего места.

– Это он побежал к знакомой девушке, - поясняю ребятам.

– К бабе, и так бегать?
– удивляется Чупрахин.

– Смотри, сам не так побежишь!
– замечаю Ивану.

– Чупрахин ни за одной юбкой пока не бегал, - расправил плечи Иван.
– Я к нежностям не расположен. А без нежностей, какая же, любовь - так, вроде этой обгорелой спички: огня не жди.

– А Машу Крылову сразу приметил, - напоминаю Ивану о докторе.

– Это хирурга-то? Ничего девушка, только она же врач. Боюсь одного вдруг меня ранят, и я попаду в ее руки... Спаси меня, боженька, от вражеской пули и осколка, - дурашливо крестится Иван.

Отчетливо представляю Аннушку, их встречу с Кувалдиным. Какая-то чертовщинка волнует сердце, волнует и щемит. На минуту перестаю замечать все, что окружает меня, вижу только одно лицо Аннушки с большими глазами, в которых сверкают живые звездочки.