Чтение онлайн

В большинстве случаев это срабатывает как шарм.

А с приходом темноты я с нетерпением ожидаю в стенах. Игровой домик Энни принимает не более десяти человек одновременно, поэтому мой дом не переполнен. Это дает мне столько времени, сколько нужно, чтобы внимательно понаблюдать за каждым гостем, пока я решаю, запятнаны их души или нет, прежде чем переходить к следующему.

Я не знаю всех грехов, которые пачкают душу. Очевидно, что изнасилование или убийство кого-либо только ради собственной выгоды или удовольствия запятнают душу. Но я не верю, что все демоны совершают такие чудовищные преступления. Некоторые умнее, они держат свою тьму глубоко внутри. Некоторые могут лазить по темной паутине, просматривая детское порно или читать кулинарные книги по приготовлению человеческого мяса на гриле. Некоторые из них получают удовольствия от иных занятий, трахая животных и записывая это на видео. Те, кто их не трахает, обычно убивают их. Невинные животные становятся жертвами пыток, потому что в людях живет болезнь.

А возможно, они не делают ничего из перечисленного, а просто желают этого. В конце концов, каждое преступление начинается с невинной мысли — простого желания, которое является не более чем кинком 1или «а что если». Пока эти желания не эволюционируют в действия.

Несомненно, существует миллион различных причин, и мне не хочется их выяснять. Все они пахнут одинаково. Гнилью и злом. Так же, как у чистых, как правило, сладкие или природные запахи. Цветы — мои любимые — они самые чистые.

Я замечала ветхие души, сколько себя помню. Мама и папа были прихожанами Баптистской Церкви Сентли. Папа любил приводить людей на поклонения своему слову, ссылаясь на то, что он ученик Бога и его слово несет силу.

Люди верили ему. Тысячи людей верили ему. Он стал их Богом. По ночам, когда мама ложилась спать, я просыпалась от криков. Тайком я выбиралась из комнаты, на цыпочках шла по коридору и наблюдала, как несколько голых людей в комнате с папой ублажали его. Из того, что я видела, он никогда не отвечал взаимностью — по крайней мере, не по-настоящему. Он позволял мужчинам и женщинам ублажать его ртом, а затем садиться на него верхом, в то время как он просто получал удовольствие, как жадный гребаный ленивец.

Когда я спросила его, почему он позволяет всем этим людям заниматься с ним подобными вещами, он ответил, что жидкости в его теле — Божий нектар, и единственный способ по-настоящему освятить людей Богом — это высасывать из него жидкости в любой форме, какую бы они ни выбрали.

Я не была уверена, что это правда, но не стала спорить. Я уже тогда понимала, что это бессмысленно.

От папы пахло тухлыми яйцами. Так же, как и от многих людей в нашей Церкви, источавших его нектар. Но я не понимала, что все это мне показывали с определенной целью — искоренить этих демонов. В то время я слишком беспокоилась о маме и ее все более слабеющем теле. Она превратилась в кожу и кости, в пустую оболочку женщины, в которой не осталось ничего, кроме ее измученной души.

Мама пахла черными розами. Папа запятнал ее, и ее лепестки начали вянуть и разлагаться.

Я потеряла ее, когда не должна была. Если бы она забрала нас из этой злой Церкви с еще более злым диктатором, мы могли бы прожить счастливую жизнь. Полагаю, ее смерть не была напрасной — она дала мне цель в жизни. Если я смогу уничтожить все зло, то в конце концов смогу жить в чистом мире с моим цветочным садом людей.

Пыхтя, я встаю и смотрю на Мортиса. Сегодня он был нуждающимся. А мне не нравятся нуждающиеся.

— Что с тобой сегодня не так? — шиплю я, положив руки на бедра.

— Ты на взводе, — монотонно произносит он. Мортис никогда не говорит с особыми интонациями в голосе. — Я хочу успокоить тебя.

Я усмехаюсь.

— Единственное, что меня успокоит, это поимка еще одного демона. Ты уже должен это знать.

Он просто смотрит на меня, его лицо пустое и безжизненное.

Рыча, я разворачиваюсь и выбегаю из дома. В дом с привидениями пока никто не пришел, чему я очень благодарна. Мне не нравится общаться с другими. Они ужасные актеры, пачкают мой дом, а потом оставляют свой беспорядок, чтобы я его потом убирала.

В сезон Хэллоуина я живу в доме. Я не люблю уходить, если вдруг представится возможность для очищения и мне понадобится действовать быстро. Мои приспешники уходят вместе с остальными в конце дня, а после закрытия ярмарки пробираются обратно.

Как только я вынесу приговор и мои приспешники отделят демона от того, с кем он пришел, я буду воздействовать на них, пока они не потеряют сознание, свяжу и заклею им рот скотчем. Какие бы крики и шум они ни издавали, как только очнутся, они смешиваются с воплями ужаса гостей. Я слежу за тем, чтобы они были без сознания, когда персонал сворачивает работу места, но как только все уходят, их перемещают обратно в мою игровую комнату.

Обычные люди — те, кто живет в этом мире, не вкладывая в него особого участия — они не поймут. Будь они чисты или нет, в их глазах убийство — неправильно, даже если оно оправдано. И неважно, что я делаю это для них.

Они просто слабы.

Переступив порог дома, я глубоко вдыхаю. Жирная пища, грязь и искусственные запахи доносятся до меня, заполняя все мои чувства. Мне требуется минута, чтобы привыкнуть к отвлекающим запахам и выделить из окружающих ароматов запах души людей.

Я брожу по ярмарочной площади. Хруст ломкой травы успокаивающе звучит под моими тонкими белыми тапочками. Мои ноги чешутся от мелких уколов травы, но я не возражаю. Я краду упаковку сахарной ваты, когда продавец не смотрит, и убегаю со своим лакомством. С удовольствием отщипываю сладкие, сахарные пушинки от рожка и кладу их в рот, наблюдая за посетителями.

Я уже улавливаю вонь. Поскольку на территории собралось так много людей, мне требуется некоторое время, чтобы определить точный источник. Продвигаясь к вони, я продолжаю наблюдать, непрерывно вдыхая, подобно K9 2в поисках запрещенных веществ.

Запах определенно гниловатый. Я морщу нос, останавливаясь на полушаге, чтобы уловить направление. Кто-то врезается в мое плечо, толкая меня вперед и выбивая сахарную вату у меня из рук. Я смотрю, как облако сахара катится по грязной земле, собирая грязь и траву.

Я хмурюсь, глубокая печаль зарождается в моем желудке.

Девочка поворачивается, глаза ее расширены.

— Мне так жаль, — торопливо произносит она. У нее красивые белокурые волосы, карие глаза и прекрасная фарфоровая кожа.

Ее было бы действительно интересно порезать.

Пристально глядя на нее, я делаю шаг в ее личное пространство. Она замирает, отшатываясь от меня, когда я прижимаюсь носом к ее шее и глубоко вдыхаю.

— Эй, какого хрена? — вскрикивает она, выходя из ступора и спотыкаясь. — Ты только что, блять, понюхала меня? — недоверчиво спрашивает она, уставившись на меня, как на отморозка. Мои темно-каштановые волосы собраны в высокую косу, губы небрежно накрашены, а лицо, разрисованное так, будто у куклы треснуло стеклянное лицо, — это должно выглядеть жутко.