Чтение онлайн

Он ошибался. Они с Наргез еще не успели сыграть свадьбу, а российское правительство уже провело успешные переговоры о возвращении пленных. Генерал Абдул-Рашид Дустум, узбекский командир, действовавший на севере страны, жаждал укрепить свои отношения с русскими и устроил так, чтобы Оленин и Степанов смогли отправиться на родину. Сначала он организовал им встречу с матерями в своей крепости в Мазари-Шарифе. Мать Оленина, увидев сына, упала в обморок. Пленников отправили в Пакистан, где их встретила Беназир Бхутто. Рассказывали, что она выделила деньги на выкуп. Оленин вернулся в родной город Отрадное в 1994 году и обнаружил, что страна изменилась до неузнаваемости. Мать стала знакомить его с местными девушками в надежде, что он женится и остепенится. Но его мучила совесть, и через полгода он вернулся в Афганистан, чтобы найти Наргез и жениться на ней. Он собирался поехать вместе с ней в Россию. Но к власти пришел «Талибан», и Оленин снова застрял в Афганистане. Он открыл свой малый бизнес и неплохо зарабатывал, жена родила ему дочь. Он вернулся в Отрадное лишь в 2004 году, теперь с семьей. Местные женщины заметили, что мусульманин Оленин работает больше других мужчин, а выпивает — реже{435}.

В российском фильме «Мусульманин», снятом в 1995 году, показана примерно такая же история: контраст между опрятностью и благочестием русского мусульманина, обратившегося в ислам в Афганистане, и безалаберной, разлаженной жизнью его семьи и села.

На стороне моджахедов оказался и Николай Быстров. Его призвали весной 1982 года и отправили в Баграм. В середине 1983 года он и еще два солдата в нарушение правил отправились в соседний кишлак за едой. Крестьянин сказал им, что на обратном пути на них устроили засаду, и посоветовал отправиться другой дорогой. Это была ловушка: именно там их и ждали. Один солдат погиб в перестрелке. Быстров был ранен, его товарищ тоже, причем настолько тяжело, что афганцы решили его добить. Погибли и один — два афганца.

Сначала похитители держали Быстрова в том же кишлаке, около которого его схватили. Он попытался бежать через окно, но успел добраться только до соседнего дворика, как его схватили и избили. Ему выбили несколько зубов и сломали ребра. В его захвате участвовали две банды. Они передрались из-за того, кому достанется Быстров, и несколько моджахедов погибли. Потом его подняли и несколько ночей куда-то вели, приставив к голове пистолет. Быстров снова попытался сбежать. Тогда ему пригрозили смертью и показали афганского солдата, повешенного в назидание остальным.

Быстрова привели в маленький дом в Бадараке, в Панджшерском ущелье, где находилась штаб-квартира Масуда. Местные столпились вокруг. По-русски говорил один инженер. Быстров поздоровался, а Масуд неожиданно пожал ему руку. Масуд, немного говоривший по-русски и понимавший русскую речь, сел ужинать со своими людьми и усадил Быстрова с собой.

Следующим вечером Быстрова отвели вглубь долины. Там уже держали русских пленников — Самина и Федорова. Они снова пытались сбежать, после чего их на месяц заперли в камеру. Их нормально кормили, и с ними прилично обращались; они начали учить язык. К ним подсадили еще одного пленника, туркмена по имени Балашин Абдулла. С ним было что-то странное: пленным сигарет не давали, но от него пахло табаком. Однажды, когда они проснулись, Абдуллы в камере не оказалось. Он явно был подсадным. Потом привели еще нескольких заключенных. После этого русских пленных перевели в Чаяву, где находилась личная тюрьма Масуда. Их на полгода бросили в яму — похоже, без ведома Масуда. Один из солдат бежал в горы и был спасен десантниками. Потом приехал Масуд, и остальных пленников перевели в более приличное место, в каменный дом.

Масуд предложил им выбор: обмен на моджахедов, захваченных советскими войсками, или помощь в переходе в Пакистан, откуда они могли бы двинуться в Швейцарию, Канаду или Америку. Двенадцать пленников решили идти в Пакистан, а Быстров и еще один солдат остались. Они боялись возвращения в Советский Союз, но Быстров подумал, что идти в Пакистан не менее рискованно.

Поэтому Быстров остался с Масудом. Во время передышки на одном из перевалов Быстрову вручили китайский автомат и бронежилет, сказав, что теперь он будет одним из телохранителей Масуда. Быстров не мог понять, почему ему оказывают такое доверие. Он взял оружие — исправное — и патроны. Он мог убить Масуда и остальных охранников, а сам сбежать, но решил, что раз Масуд доверяет ему, стоит его держаться. Масуд знал толк в людях.

В 1986 году Быстров женился на женщине из племени Масуда и служил у него телохранителем до 1995 года, когда, по совету Масуда, вернулся с женой в Россию, чтобы не сталкиваться с талибами. После изгнания талибов он снова стал навещать Афганистан, виделся с родственниками жены и искал останки советских солдат. Метод у Быстрова был простой: он направлялся в кишлак, где шли бои, и спрашивал местных жителей, где они похоронили убитых. Те рассказывали, после чего Быстров эксгумировал останки и договаривался, чтобы их отправили в Россию. Он приобрел некоторую известность в своей стране, оставаясь немного меланхоличным мусульманином{436}. 

Так как никто не собирался принимать на себя ответственность за призывников, матери солдат, отправленных в Афганистан, решили взять дело в свои руки. Поскольку детей из состоятельных и влиятельных семей там служило немного, этим занялись матери солдат из бедных семей, живших в маленьких городах и селах. У них не было никакого политического опыта, однако за время войны они стали мощной силой.

Этим женщинам приходилось бороться с сентиментальным представлением о солдатских матерях, которое культивировалось и властями, поскольку избавляло их от лишних забот. Спустя двадцать лет после вывода советских войск из Афганистана одна полуофициальная организация дала солдатским матерям совет: «Что может сделать Мать для сына-солдата? Что?.. Только одно — ждать… Вы несете высокое звание Матери защитника Родины, и именно Вам начертано в веках передавать новым поколениям генный код любви к своему Отечеству. Только вы своим молчаливым и терпеливым ожиданием можете превозмочь громкие воззвания и призывы трибун, и именно вам достается горечь правды и гордость памяти о своих сыновьях. С праздником вас, Матери необъятной страны, днем и ночью ждущие своих сыновей. Они обязательно вернутся!»{437}

Многим матерям ничего не оставалось, кроме как внимать этим снисходительным речам. Но другие не желали мириться со своим положением. Они изводили бюрократов, протестовали и пытались — иногда успешно — попасть в Афганистан, чтобы своими глазами увидеть происходящее. У них было четыре основных заботы. Первая — по возможности предотвратить отправку своих сыновей на войну. Вторая — защитить их от издевательств «дедов» и свести дедовщину к минимуму.

Третья — выяснить судьбу солдат, исчезнувших в Афганистане, особенно тех, кто числился пропавшими без вести. Четвертая — позаботиться о тех, кого взяли в плен. Движение солдатских матерей было одним из первых эффективных правозащитных движений в СССР, и оно набирало силу по мере того, как политическая система при Горбачеве становилась более гибкой. После войны солдатские матери объединились в организации, выступающие за права солдат и помогающие призывникам, отправленным в Чечню.

Алла Смолина почти три года (с осени 1985-го) работала в военной прокуратуре в Джелалабаде. Она отвечала за обработку архивов и документов, поступающих в прокуратуру, и по большей части это занятие наводило уныние. Она изучала не досье героических офицеров и солдат, сражавшихся в горах, а дела убийц, мародеров, насильников, наркоманов, людей, покалечивших себя, «дедов» и воров, а также фотографии самоубийц, изувеченных тел и массовых захоронений. На одной из эксгумаций, где она присутствовала, среди останков была обнаружена детская нога в резиновом сапожке — он предотвратил разложение. Спустя какое-то время подобные ситуации стали обычными, и табак и алкоголь помогли справиться с ними.

Время от времени в военную прокуратуру приходили письма солдатских матерей, у чьих сыновей возникли неприятности с законом. Отвечать на эти письма строго запрещалось: запросы по поводу отдельных солдат следовало направлять их непосредственным командирам. Но одно письмо врезалось в память Смолиной. Оно пришло от матери-одиночки с Украины, родившей в семнадцать лет. В письме говорилось, что она учила своего сына Виктора быть хорошим мальчиком, что он больше интересовался книгами, чем выпивкой и драками со сверстниками. Теперь он перестал писать домой, и мать хотела узнать, что случилось.

Смолина взялась за его дело. К несчастью, Виктор, придя в отчаяние от издевательств, которым его подвергали сослуживцы, прострелил себе ноги и был арестован. Как правило, командиры старались скрыть такие инциденты, выдавая их за несчастные случаи или боевые ранения. Но врачи могли определить, сам ли солдат ранил себя. Вылечив Виктора, они доложили его командиру, и тому пришлось поместить его под арест до окончания расследования.

Потом все пошло наперекосяк. Солдат-таджик бросил гранату в палатку старослужащих, которые измывались над ним, забрал автомат и удрал. Вскоре его поймали и посадили на гауптвахту вместе с Виктором. Таджик убедил Виктора бежать и воспользоваться американской программой помощи советским дезертирам. Им удалось сбежать, но потом их схватили моджахеды. Пленные выжили. Виктор принял ислам.