Чтение онлайн

— Да, если тебе так понятней, надо переться…

— Ты соблюдаешь питьевой режим? — спросил Яныш Гешку.

— А как это?

— Делаешь маленький глоток, полощешь рот, потом еще один. И еще. Жажда ослабевает, и ты не пьешь до тех пор, пока сможешь сдержаться.

— И где ты всему этому обучился? — изо всех сил удивился Гешка.

— Встали! — сказал Рыбаков и махнул рукой дозору.

Земля не хотела отпускать людей. После привала они сильнее стали ощущать свой вес.

«Нет, небо здесь не такое голубое, как в Серебряном Бору», — подумал Гешка. Он стал замечать легкий налет дискомфорта, будто сбился с пути и бредет сейчас совсем не туда, куда надо.

— Шире шаг! — поторапливал Рыбаков. Нетерпение вынуждало его все время выходить из строя, что было небезопасно, и сопровождать взглядом солдат, как стрелочник поезд. Он равнял парней по себе: нашла усталость — значит, жди, что молодые начнут отрываться от строя, как виноградины от спелой грозди. Только успевай их поднимать, разгружать да уговаривать по-доброму или матом. И ничего, действует. Как Иисус и разбойники на Голгофу — кряхтят, пыхтят, п'oтом заливаются, но идут.

А Гешке это напомнило массовое восхождение на Эльбрус, когда из-за ураганного ветра на леднике замерзла группа чехов. Гешка поднимался в авангарде, в одной связке с опытными инструкторами, и, может быть, потому восхождение показалось ему весьма заурядным, а пасмурный день — не таким уж мрачным. По пути вниз инструкторы примкнули к спаскоманде, а Гешка спустился в лагерь один. Туристы-горнолыжники встретили Гешку как героя, немедля дали ему водки, раздели, растерли руки-ноги випротоксом, напоили горячим чаем, и Гешка вынужден был войти в роль, изображать смертельную усталость, недомогание, отчего ему по-настоящему стало гадко. Он презирал себя за то, что не пошел с инструкторами, и уже собрался было этой ночью подняться к Приюту Одиннадцати, чтобы утром перебраться на ледник, но спасатели неожиданно вернулись. Три истощенных, обмороженных с ног до головы альпиниста едва шли, опираясь на плечи спасателей. Еще двоих, уже остывших, тащили волоком в застегнутых на всю «молнию» спальных мешках…

Уже через час группа сильно растянулась на подъеме. Гешке и Гурули часто приходилось останавливаться и поджидать тех, кто выдохся и едва плелся.

— У меня уже не плечи, а сплошная рана! — бормотал долговязый, нескладный солдатище, согнувшись почти пополам. Под лямки рюкзака он просунул ладони. Лицо его было красным, как солнце на закате, особенно под глазами, будто он недавно принял стопарь.

— Не ной! — рявкнул на него прапорщик. Гурули мало чем отличался от солдата. Платок, который он носил на шее, был мокрым от пота, будто его только что выстирали.

— Я не ною, — огрызнулся солдат, плюнул тягучей слюной, облизнул сухие губы и пошел дальше. На каждом шаге он, как конь, кивал головой.

Гурули переложил пулемет на другое плечо. Дернул же за язык этого молодого сказать о ранах на плечах! Теперь у самого заболело, в самом деле, как свежие раны. Гешка догадался, о чем думает сейчас Гурули, но предусмотрительно отвел глаза в сторону. Верхом идиотизма было бы сейчас предложить прапорщику свою помощь.

Гешка не играл альпиниста, привыкшего к большим нагрузкам. Он в самом деле чувствовал себя вполне сносно и мог бы без труда догнать Рыбакова, который шел далеко впереди. Но он щадил самолюбие Гурули.

Прапорщик взял на себя ответственность за его жизнь. Он готовился к тому, чтобы отдать Гешке последнюю воду, последнюю банку каши, чтобы из последних сил тащить его на себе, и где-то в душе очень желал этого. Но реальность не вкладывалась в сценарий — Гурули потерял то значение, которое он определил себе накануне.

Спустя час после первого привала из цепочки стал вываливаться Яныш. Некоторое время он шел рядом с Гешкой и даже пытался разговаривать, делая вид, что только ради этого и оставил свое место в строю. Способность к разговору, впрочем, быстро иссякла; Яныш ограничился только одним вопросом:

— А что… альпинисты тоже… столько с собой… волокут?

— Бывает, что побольше. Одни карабины и крючья килограммов на двадцать тянут.

Еще через полчаса Яныш стал отставать катастрофически.

— Не путайся под ногами, — не совсем вежливо попросил Гурули.

— Дурацкие ботинки попались, — бормотал Яныш. — Все ноги натер…

«Это агония, — подумал Гешка без всякого сочувствия и даже злорадно. — Он уже подыскивает причину, он нас готовит… Еще немного — и каюк!»

— Бля! — сквозь зубы выдавливал Яныш и, морщась, до неузнаваемости уродовал лицо. — У меня уже хлюпает… Ноги до кости…

Гешка молчал. Он знал, что Яныш молит бога в уме, чтобы он предложил ему помощь. «Ну! Ну же! — мысленно подгонял его Гешка. — Признавайся, что сдох!»

— Яныш! — начал заводиться Гурули, когда солдат сравнялся с ним. — За мной никто не ходит! Марш на свое место!

— С-сучара, — кряхтел Яныш, сильно припадая на правую ногу. — Кто сшил эти идиотские ботинки? Рожу бы ему набить…

Он сделал попытку участить шаги, на метр обогнал Гешку, но уже через минуту окончательно изнемог, остановился, согнулся, упершись руками в колени, будто его тошнило.

— Рота ждать не будет, Яныш! — заревел Гурули.

Гешка впервые видел старшину таким злым.

— Сейчас… Минутку, — кивал головой Яныш, и лицо его сочилось п'oтом.

Гешка присел, заглянул Янышу в глаза.

— Хреново, Рэмбо?

— Да… — с трудом разлепил Яныш губы.

— И без помощи ты теперь шагу не сделаешь, так ведь?

— Не издевайся, мерин. — Яныш, с трудом ворочая распухшим языком, сплюнул себе под ноги.

Гешкино самолюбие успокоилось. Поединок закончился. Яныш разгромлен. Яныш раздавлен. Яныш сдох!

Гешка молча стащил с него рюкзак. Тот даже не сделал попытки сопротивляться, наоборот, крутил плечами, помогая Гешке снять лямки.

Гурули вытер смуглое, лоснящееся лицо платком, высморкался и, похлопав Яныша по плечу, сказал:

— На гражданке до конца своей жизни будешь его поить. Понял, сынок?

Яныш понял. Он кивал, как китайский болванчик, но в его очумелых глазах не было ничего, кроме сиюминутной усталости и боли. Будущего для него сейчас не существовало, обещать он мог все что угодно.

Рюкзак Яныша Гешка взгромоздил поверх своего, придерживая его обеими руками, как носят мешки с мукой. Идти так было страшно неудобно, лямки настолько сильно впились в грудь, что каждый вздох теперь давался усилием воли. Воспрянувший духом Яныш теперь уверенно шагал рядом с Гешкой, кидая на него понимающие взгляды. Пару раз, якобы машинально, он уходил вперед, а потом, остановившись, складывал на груди кренделем руки и ждал, когда Гешка его нагонит. «Отыгрывается, сволочь», — ругался в уме Гешка.

— Яныш! — вдруг рявкнул Гурули. — Пулемет где?

Солдат остановился как вкопанный, зачем-то похлопал себя по бедрам, оглянулся, посмотрел под ноги и моментально побледнел.

— Ах, сучара! — протянул он. — Кажется, я его оставил там, где снял рюкзак. — И резко повернулся к Гешке: — А ты что, пулемет не захватил?

Гурули стал громко сопеть. Гешка сбросил с себя оба рюкзака и сел на камни. Гурули сделал недоброжелательный жест рукой у самого лица Яныша и процедил:

— Прибил бы, чучело… Бегом назад! — Яныш не заставил старшину повторять и поскакал вниз, болтая головой, будто ему обломали шейные позвонки. Прапорщик опустился на камни, положил рядом с собой пулемет.