Чтение онлайн

Леха, заикаясь, пытается объяснять:

— Я из батальона спецназа в Джелалабаде, это самое жаркое место в Афгане, поэтому наш комбат разрешил такую форму для нас и утвердил это в Штабе Армии. Попал в таком виде в Кабул прямо с боевых, по болезни…

— Молчать! Расстреляю!!!

И прочее: «Я Начвещь Армии! Какой, на…, комбат, на…! Это Советская Армия. Или что!!!»

Леха: «Товарищ полковник! Так что мне делать? Без одежды».

Начвещь: «Вон грузится самолет с использованным обмундированием. Иди туда и скажи, что Начвещь Армии распорядился, чтобы тебя одели».

Страсти утихли, и как комиссия исчезла, Дубин не заметил. Начвещь растворился в мареве, откуда и возник.

Появились вертушки. Из Джелалабада. Вертушки привезли Груз. Груз 200. Их долго выгружали. Салоны были все в крови. Трупы солдат уже полуразложились. Они лежали в жаре более трех суток, пока подоспела подмога. Это была засада, которая попала в засаду сама. У первого выгруженного трупа весь ливер был наружу. Живот был распорот и кишки…

И запах говядины. Жара.

Стало плохо. В жаре.

Дубину приходилось выносить раненных, сам чуть не был убит, и эти пули. Пули свистят, пули. Экая мразь. И артобстрел. Своих…

Эти трупы были одеты как Леха.

Он говорит:

— Это наши молодые. И черпаки. Я их узнаю. Видишь: они в таких же рубашках. Я не врал.

Костя из нашего взвода однажды стал его, ну, телохранителем, что ли. Два человека нашли друг друга. Поэтому что-то рассказывал, поэтому что-то знаю.

Вот, сам не знаю, герои или изуверы были оба. Оба определения…

Нельзя отделить. Друг от друга и от них обоих.

Костенко потерял в Афгане троих друзей. И поклялся за каждого забрать по сто голов духов.

Он не светился в батальоне, редко присутствовал на построениях и участвовал в разводах. Похоже, и комбат чувствовал в нём силу, которая сильнее его власти.

Он только ходил на работу. Он давил гусеницами пленных духов, взятых на месте с оружием, он их мучил током, и убивал, он выжигал огнемётами кяризы, он был первым в каждом бою, чаще, даже без своей группы, просто с тремя солдатами, Костей, и такими же, как Костя, с тремя Костями, набранными со всего батальона. При этом он не забывал обязанностей, один из Костей был связистом, командовал грамотно и даже весело. Мы, солдаты, на него полагались вполне. Он был хороший командир, ведь комбат, в отличие от первого командира батальона, когда вводили войска, и который стал Героем Советского Союза [8] , ведь комбат редко выходил на работу. В этом не осуждение, а констатация, Костенко заменял в бою пятерых командиров и двадцать пять солдат. Или, там, тридцать со своими Костями.

Тогда, при Костенке, тактика выжженной земли перед проходом колонн не считалась преступлением, и колонны проходили, и своих убитых мы считали на единицы.

Потом капитану Костенко пришло время сменяться. Но он поклялся. Клятва была исполнена примерно лишь наполовину. И тогда он подал рапорт о переводе в другую действующую часть. И поехал в Кандагар.

Нелепая фигура нового замкомбата сразу, с момента его появления вызывала смешки, и даже смех и у солдат, и у офицеров. Маленького роста, на длинных и тонких ногах, с гусарскими усиками на немолодом и одутловатом лице, он был везде. Он был везде и пытался влезть во все.

Костя вернулся во взвод, и Дубину особо запомнился одним простым эпизодом: возвращаясь с какой-то войны, их БМДшка на узкой дороге не смогла разъехаться с бурубухайкой. Встали друг напротив друга и смотрим. Бурубухайка — на сей раз автобус мерседес, наполненный женщинами и детьми. Только женщинами и детьми. Плюс водила.

Через минуту Костя, он сидел на командирском месте, посмотрел в сторону автобуса, и так, легко пошевелил автоматом. Типа передвинул. Уж не знаю, что почувствовали люди в автобусе, а Дубину стало страшно. Он представил себе дальнейшее, зная Костю.

Пауза только… они оцепенели.

Серега съехал назад, и бурубухайка очень медленно, нет, еще медленнее, проехала.

Но, вернемся к майору Синкевичу.

Вскорости всеобщее впечатление о нем изменилось. Одутловатое лицо резко похудело. Смеха не стало. Он тоже стал ходить на каждую работу. Он надевал на себя всё возможное обмундирование, грузился всеми возможными военными причиндалами и возглавлял группы одну за другой. Только, вот доверия к нему у солдат так и не возникло. Он действовал суматошно, всех изматывал, и всё норовил перевыполнить поставленную задачу, при этом таланта командира ну никак не было видно невооруженному взгляду. Он распределял боевые задачи на каждом разводе и строил офицеров. Он проверял обмундирование и оружие солдат перед каждым выходом. Причем норовил всё проверить у всех солдат. У него, у тебя, у меня, у всех.

— Почему только две гранаты, а не четыре, вопрошал он.

А нахрен мне четыре, когда я этими эфками вообще предпочитаю не кидаться, а РГДшки — полное фуфло? И этого фуфла в нашей машине целый ящик всегда валяется по желанию Серёги. И вообще я за оператора-наводчика, а не пешком пойду.

Но бежал Дубин в оружейку за РГДшками, когда его машина уже трогалась с места.

Слава Богу, группы Синкевич формировал для себя всё больше из девятой роты. Попасть к нему в группу не считалось большим счастьем. Восьмая была от этого счастья избавлена.

Замполит предложил стать кандидатом партии, но, тут наступил дембель.

Эта напасть тоже миновала.

Дубин шёл в магазин с пересылки в Кабуле и думал, что все напасти миновали. Тут его остановил караульный мудак. Стой, там, стрелять.

— Ты чё?

— По этой тропинке ходить нельзя!

— Так все же ходят.

— Стой!

— Да отвали, мне в магазин.

Бедняга, ему, молодому, видать сказал какой местный не молодой, что НАДО СТОЯТЬ НАСМЕРТЬ!

Не стрельнул.

Судьба. Не судьба.

Возле магазина стояла толпа других десантных дембелей, Дубин подошёл ближе — свои! Из учебки в Гайжюнае. Все!

О! Это ты!? Это ты!? Это ты!? Живой!!!

А ты знаешь, что Бобков погиб. Дубин вспомнил своего друга еще с Военкомата. Бобкова то зачем? Добрый и хороший человек. Бобкова то зачем?

Последний Паншер. Мина. Месяц назад.

Лёня погиб.

Два замкомбата.

Костенко судили. Военный трибунал. Только что не расстреляли.