Чтение онлайн

Фарук:

— Прокатитесь, почему нет! Все равно скоро стемнеет.

Мы поехали все вместе — нам же сказали не расставаться! Кроме Хабиба — он куда-то заторопился, видимо, отчитаться по своей стукаческой линии.

Закуток чудо-мастера оказался закрыт. Мы сказали афганцам, что отвозить обратно нас не надо, — мы пройдемся пешком, и распрощались.

Центр Талукана был сплошными торговыми рядами. Товары были выставлены и в магазинчиках, и на лотках вдоль проезжей части. Мы шли мимо медных чеканных чайников и подносов, мимо темных, напитанных влагой ковров, мимо седел и уздечек слева, поддельных наборов немецких ножей справа (Золинген было написано не Solingen, а Zolingen). Хватая нас за рукав, седобородый дедушка уговаривал прицениться к кускам водосточных труб разного диаметра, разложенных вокруг жемчужины его коллекции — новехонького зеленого унитаза в остове из неструганых досок. Ускользнув от него, мы оказались во власти двух братьев, на телеге которых возвышались разноцветные груды заколок для волос, пластмассовых серег и, вероятно тоже пластмассовых, но позолоченных браслетов. Димыч был прав: весь этот город со своими товарами стоил не больше ста долларов!

Я бы с удовольствием купил в подарок Джессике или даже скорее ее матери Пэгги, которая художница и до сих пор любит одеваться в стиле богемы или городской сумасшедшей, какое-нибудь монисто из старинных серебряных монет, которое можно было бы выдать за туркменское. Мы подошли к витрине ювелира, на которой сиротливо красовалась пара серебряных сережек с бирюзой. Я с последней надеждой оглянулся на своих спутников. Илья сморщил нос, а Димыч подписал приговор коротким: «Отстой!»

— Ничего! — сказал я. — Сейчас мы повернем налево, в следующем ряду — направо и окажемся перед лавкой древностей. А там будет золотой шлем Александра Македонского, который проходил через эти места в IV веке до нашей эры, и кривые сабли из дамасской стали, которые в Европе уже давно разошлись по музеям.

Эти двое похихикали. Но знаете что? Мы, конечно, повернули не дважды, а раз пять, но за очередным поворотом наткнулись на местного антиквара. На трех полочках в узком окне были разложены осколки глиняных ваз с греческим орнаментом, плошки с фигурками и монетами, толстенные фолианты на арабском языке.

— Нет, что я вам говорил! — торжествующе сказал я. Древности моих коллег не интересовали, да я и не настаивал. Мне все же нужно было как-то выходить на след «Слезы дракона». Наверняка антиквар приторговывал камешками из панджшерских рудников. Хабиба с нами не было, и упускать такую возможность было нельзя.

Из дверей, заметив остановившихся людей, вышел мальчик лет десяти и больше жестами, чем словами, стал настойчиво приглашать нас войти.

— Боюсь, это затянется до темноты, — сказал я. — Идите, не ждите меня. Наша гостиница прямо, а потом вдоль арыка налево пару кварталов.

— Я знаю, — сказал Димыч. — И рад, что и ты знаешь.

— Давайте, а то и вы будете томиться, и я буду спешить!

— Ты уверен? Мы можем подождать!

— Да нет, идите! Они скоро будут собираться на ужин. И я как раз к плову поспею!

Вчера нас кормили пловом, и сегодня — мы проходили мимо кухни — тоже готовили плов. Кстати, денег за постой и питание с нас не брали. Может, все это входит в те сто долларов, которые мы платим Хабибу?

Мы распрощались. На помощь мальчику вышел высокий, величественного вида старик в черном балахоне. Он с учтивым поклоном предложил мне войти в его скромную лавку, а потом ухватил меня за рукав и безапелляционно втащил внутрь.

Вы умеете торговаться? Не так, тупо: «Нет, это что-то дороговато! Я пойду в другом месте поищу!» По-настоящему, по всем правилам искусства — так, чтобы и самому получить удовольствие, и продавцу доставить? Я умею.

Меня научил этому один бербер-аксакал в алжирском городе Бискра, на северной оконечности Сахары. У него в лавке среди завалов блестящих медных поделок было два старинных кулона из потемневшего серебра — один с бирюзой, второй — с красными веточками кораллов. Надеть такой могла бы только Пэгги. Но оба украшения были тонкой работы, сегодня так уже никто не делает, и я решил купить и второй кулон для Джессики. Пусть висит где-нибудь на гвоздике!

Я спросил цену, и старик назвал ее. Не помню сейчас, сколько это было. Может, динар по двести за каждый кулон — хотя это могло быть и двадцать, и две тысячи, не помню! В любом случае, для меня эти деньги были смехотворные, и я тут же полез за бумажником. Старик покачал головой и остановил мою руку:

— Ты не хочешь купить!

— Как не хочу? Хочу! Сколько они стоят? Двести и двести, всего четыреста. Правильно же?

Я снова полез за бумажником.

— Ты не хочешь купить! — любезно, но упрямо повторил старик.

Мы посмотрели друг на друга, и я понял.

— Сколько вы говорите? Четыреста? Че-ты-ре-ста!!! Старик расплылся в улыбке.

— Нет, это таких денег не стоит!

— Вот теперь ты хочешь купить! — довольно произнес дед.

Значит, действовать надо так. Первую цену, допустим, двести динаров, вы просто отбрасываете пренебрежительным жестом. «Это первая цена! Какая вторая?» Продавец, как правило, начинает улыбаться — он понимает, что напал на знающего человека. Ему же скучно целый день сидеть! Вы тоже улыбаетесь, чтобы он понял, что и для вас это удовольствие. Продавец называет вторую цену, например, сто восемьдесят. Но вы морщите нос, как бы говоря: «Да ладно вам! Вы что, еще не поняли, с кем имеете дело?» — «Хорошо! — скажет продавец. — Для вас это будет сто шестьдесят. Даже сто пятьдесят. Сто пятьдесят, по рукам!» Но вы не спешите. Говорите вы коротко: «А третья цена?» Продавец тоже не дурак. Он вам ответит что-нибудь вежливое, но непреклонное: «Какая может быть третья цена? Я же сбросил вам почти треть! Третья цена такая же, как и вторая!» Не тушуйтесь! Скажите: «Я имею в виду, настоящая цена!» Продавец сбросит вам еще, чтобы доставить удовольствие: сто сорок. Сделайте вид, что задумались. Как правило, именно в этот момент вам предложат чаю. Вы соглашаетесь. Продавец попытается тут же завернуть вам покупку в какой-нибудь газетный лист, но вы его остановите — торг еще не закончен! За чаем с мятой и разговором о семье переспросите как бы невзначай: «Сколько, вы сказали, вы сейчас хотите? Сто?» Вы поняли: по правилам игры цена, которую вы вроде бы пытаетесь вспомнить, должна быть еще ниже. Могу поспорить: он-то говорил сто сорок, но сейчас скажет сто двадцать. Тогда вы должны спросить: «А дружеская цена?» Он не обидится. Сто к одному: продавец рассмеется и хлопнет вас по плечу. Тертые любят тертых! Он согласен на дружескую цену: скорее всего, это будет сто. Поняв, что больше продавец не сбросит, вы переходите к опту. Да-да, к опту! Вы же не один кулон собираетесь покупать, а два! Короче, тогда с дедушкой из Бискры мы разошлись, наверное, динар за девяносто за кулон, чрезвычайно довольные друг другом.

Конечно, я каждый раз так не торгуюсь — мне и времени жалко, и вообще это все не в моей поэтике. Обычно я плачу третью цену, разве что мне уж очень надо доставить продавцу удовольствие. Сейчас бы надо, но как? У нас даже языка общего не было! Я попробовал английский, французский, испанский, итальянский, немецкий и, поскольку каждый раз старик в черном балахоне только улыбался с извиняющимся видом, остановился на родном русском.

У старика проблемы выбора не было: он тоже говорил на родном. Но представить его ломающим язык на пиджин-инглиш было трудно. Весь его облик дышал достоинством, даже величием: окладистая седая борода, подстриженная внизу полукругом, густые строгие брови, взгляд прямой и глубокий. Я про себя стал называть его Аятолла.

Мальчик спросил меня, что именно меня заинтересовало на витрине. Я потребовал притащить на низкий столик, все, что там было. Все уже поняли, что пришел солидный клиент. Меня усадили за столик, а на призывный крик из задней комнаты вышли еще два подростка: мало ли какая услуга понадобится?

Еще одно правило: торговаться надо за самую дорогую, с вашей точки зрения, вещь, но ничем не показывая, что вам действительно хочется ее купить. На мой взгляд, самым ценным был греческий керамический обломок размером с детскую ладонь. На нем барельефом был изображен торс лежащего мужчины с курчавой бородой. Его голову любовно отклоняла вправо рука женщины, целующей мужчину в губы. Александр Македонский прошел через Бактриану в IV веке до нашей эры, и вряд ли в этих местах с тех пор был скульптор, способный создать нечто подобное, — мы бы о нем знали. Так что это был поцелуй, которому исполнилось две тысячи четыреста лет.

Но я не спешил. Я разложил перед собой на столике все греческие фигурки: детские головки, ручки и обломки ваз, масляные лампы. Такие можно найти везде, где есть, что копать, — не важно, занимается этим государство или нет. Нет, лучшим был поцелуй — ему на самом деле место было в музее. Но я сделал вид, что не знаю толком, на чем хочу остановиться, и ткнул в него, как бы колеблясь. На самом деле я даже забыл про изумруд, так мне хотелось заполучить этот осколок.

— Чанд?

Слово «сколько» фигурировало в моем словарике.