Чтение онлайн

А полковник Шамиль не трогал его, полагал, что он может для чего-то пригодиться, когда появится в нем нужда. Чтобы быть объективным до конца, не могу не дать характеристику другому офицеру оперативной группы разведчиков, майору Саротину, он мало чем отличался от Собина. Та же нахрапистость, грубость, неуживчивость. Так и казалось, что офицеры имели родственные корни, вышли из-под одного хвоста, как два хищника, не привыкшие ладить с людьми.

Майор Саротин, оказавшись в Афганистане, не пошел прямой дорогой, как большинство честных и порядочных офицеров разведки, а приноровился к колее насилия и террора сильного над слабым, пошел за Собиным, став на путь преступлений и разбоя. Летчики уничтожали богатые караваны купцов, действуя если не в сговоре с майорами Саротиным и Собиным, то втянутые обманом. Майор Саротин выбирал цель, летчики выходили на эту цель, уничтожали ее, затем под видом захвата басмаческого оружия высаживался десант, но, естественно, оружия там никакого не было, а были тюки, набитые коврами, драгоценностями, дорогими шубами, предметами быта. Все разворовывалось, грузилось в вертолеты, вывозилось в Кандагар, а купцов, оставшихся в живых, и их слуг убивали на месте. Командир оперативной группы подполковник Пронин был в курсе преступлений своих коллег, молчал, будучи слабохарактерным, попал под влияние Саротина и Собина, и они, пользуясь попустительством командира «точки», делали свое грязное дело. А когда Пронин решил прекратить этот разбой, к которому он косвенно был причастен, Саротин и Собин обвинили его во всех смертных грехах и добились отстранения от занимаемой должности.

Саротина и Собина не остановили вовремя – и вот результат, теперь только тюрьма или смерть могли их остановить.

Переводчики знали о проделках офицеров, но молчали. Знали, что начальник Центра Шамиль благоволит к этим офицерам, поругает изредка, но с должностей не снимает. «С волками жить – по-волчьи выть!» – говорили переводчики и «выли по-волчьи», превратились в крепостных людишек. Их стали называть не по имени, отчеству, а Селифанами и Петрушками, а чаще «туземцами» и «чертями», словом, так, как придет на ум.

– Кажется, я стал забывать осмысленную тягу к жизни! – говорил переводчик Хаким. В его словах была скрыта мораль жизни изгоя в условиях страха и унижения: «Кто кого одолеет, тот и прав!»

– Грабь награбленное! – говорил Саротин переводчикам Ахмету и Хакиму, намереваясь их подключить к своему воровскому ремеслу. – «Парчамистов» следует всех расстреливать, а «Халькистов» – вешать, как собак, а их добро конфисковывать именем революции! – Ну, чем Саротин не анархист-бакунинец?

Неторопливый по натуре, майор Саротин отличался от своего друга, майора Собина, ленью Обломова. Как заметил прапорщик Микаладзе: «Саротин – это продукт прошлого, а не настоящего. Он родился позднее своего времени, в этом была его трагедия!»

Мне было известно, что на других «точках» положение не лучше, там даже переводчики пьянствовали с оперативными офицерами и, естественно, ни о какой оперативной работе речи не могло быть. К счастью, на кандагарской «точке» переводчики не пьянствовали, и это уже не плохо. Так успокаивал я себя, попав в «волчью» стаю. Саротина и Собина не могли остановить даже свежие могилы, и это уже беда.

Майор Саротин не имел тормозов, мог пить даже тогда, когда крыша его дома горела. Безрассудство, бахвальство, чванство, высокомерие отличали этого человека от других. Он хотел казаться лидером среди равных, но встретил сильное сопротивление майора Собина. Чтобы выяснить свои отношения, они решили стреляться.

– Я не люблю словами доказывать свою правоту, – заявил Саротин Собину, – мою правоту доказывает точный выстрел в сердце противника.

Саротин не договорил, как ударом кулака в челюсть был сбит с ног майором Собиным. Саротин с трудом поднялся с полу, сказал, как отрезал:

– Будем стреляться. Я таких обид не прощаю! Эй, вы, папуасы, – крикнул Саротин переводчикам, – будете секундантами при дуэли.

Переводчиков как ветром сдуло, не найти. Они спрятались под кровати и закрыли на ключ свою комнату, к окну приставили шкаф. Стали ждать выстрелов. Долго ждали, их все не было. Выползли из-под кроватей, прислушались – тишина, решили заглянуть в комнату дуэлянтов, а они уже помирились и хлещут водку. Затем вышли из комнаты во двор не врагами, а побратимами. Из надрезанных ран на руках сочилась кровь. Этой кровью они обмазали лица и окровавленными появились перед Ахметом и Хакимом. Переводчики обомлели от страха, не знали, что и подумать, радоваться или огорчаться. Во дворе дачи побратимы открыли стрельбу из автоматов Калашникова, чем спровоцировали стрельбу по всему городу, включая стрельбу на постах. Расстреляв кандагарское небо, дуэлянты вернулись в свою комнату и продолжили пьянку.

Переводчик Хаким признался, что с той поры Ахмет стал плохо спать, видеть дурные сны, дергать головой, подмигивать обоими глазами.

– Всю ночь я присутствовал на собственных похоронах, – сказал Ахмет Хакиму, когда проснулся, – видел себя в гробу убитым. Такого страху натерпелся, что не могу прийти в себя.

Нелепый бунт примитивных существ, Саротина и Собина, перепугал всех на «точке», но сам факт скрыли от Центра, и офицеры почувствовали, что им сойдут на нет любые безобразия, подмяли под себя переводчиков Ахмета и Хакима, надеялись, что кого-то из них назначат командиром «точки» после отъезда в Кабул подполковника Пронина, пьянствовали напропалую – пропили оперативную кассу, денег не стало, стали требовать от переводчиков денег на водку, те отказались, продали трофейный автомат Калашникова и пьянство продолжалось. Работа была, как говорится, «по боку», мешала пьянству, и кандагарская «точка» погрузилась в полосу застоя и пьянства. Обитатели «точки» опускались на горьковское дно.

Такова была обстановка на «Мусомяки», такими были оперативные офицеры Саротин и Собин, по уставу призванные выполнять свой воинский долг, снабжать разведцентр военно-политической информацией в провинции Кандагар, на деле все было иначе. Пьянство на «точке» привело к тому, что вся оперативная группа оказалась под басмаческим колпаком и ей грозила смерть.

Такую команду я принял под свое начало.

Оперативных офицеров Саротина и Собина нельзя было уважать и ценить, можно было лишь презирать и ненавидеть. Лишить жизни тоже нельзя, хотя всем в Кабульском разведывательном центре было ясно, что эти офицеры – форменные негодяи, их место в тюрьме или на эшафоте.

Поведение Саротина и Собина несколько поменялось, когда они почувствовали крах своей карьеры, как профессионально непригодных офицеров для работы в разведке. Ходили за мной, как тени, ударились в холуйство, старались несколько раз в день попасться мне на глаза и высказать свои дружеские чувства и преданность делу, которому они служат.

– Что с нами будет? – спрашивали меня офицеры, навербовавшие в агентурную сеть провокаторов, которых подбрасывало им кандагарское басмаческое подполье.

Оказавшись под массированным напором Саротина и Собина, даже такой волевой человек, как прапорщик Микаладзе, стал постепенно превращаться от страха перед неминуемой смертью в одного из героев Салтыкова-Щедрина из романа «Семейный суд». Там с первых страниц романа не сходит слово «гроб», и это слово сильно довлело не только над господами Головлевыми, но и над прапорщиком Микаладзе, живущим под одной крышей с Саротиным и Собиным.

Шла афганская война. Солдаты 40-й армии воевали, но знали, что война уже проиграна. Причин тому много, включая пьянство, недисциплинированность, разврат, коррупцию и слабое руководство армией со стороны начальствующего состава.

Пустоплясы Саротин и Собин приближали поражение 40-й армии, которое было не за горами, усугубляли и без того тяжелое положение и житье коняги – русского солдата.

Все расчеты военнослужащих 40-й армии на скорое возвращение домой, в Россию, не оправдывались. Старое, что они рушили, так скоро не ломалось, не сходило в могилу. У старого оказались стойкие защитники, готовые умереть за это старое, оставаясь его приверженцами даже тогда, когда многие от него отвернулись и не желали защищать.