Чтение онлайн

«Это все-таки надежнее всего», – подумал он и стал спускаться в столовую.

Необходимое послесловие. В конце восьмидесятых дачу № 6 с большой газетной шумихой передадут под детское отделение одной из районных больниц. Несколько санитарок не смогут ухаживать за всей территорией дачи и помещением, и постепенно дача станет приобретать неприглядный вид. Да и строилась она для определенных, отнюдь не лечебных, целей, поэтому говорить о каких-то удобствах дли врачей и детей не приходится. Правда, для газетчиков это уже не представляло интереса.

Виктория Петровна переедет в дом на Кутузовском проспекте. Практически ослепнув и обезножев, она месяцами не имела возможности спуститься вниз, подышать свежим воздухом. Люся часто заставала ее плачущей, с радиоприемником у уха.

– Что ты плачешь, мама?

– Опять про Леню плохо говорили. И опять неправду, да еще те, кто как раз при нем становились академиками и получали награды…

Из всех, окружавших семью Брежнева при жизни Леонида Ильича, самыми верными, преданными и человечными окажутся женщины из обслуживающего персонала дачи. Они единственные, кроме родственников, кто будет приходить к вдове бывшего Генеральною секретаря, ухаживать за ней…

11 октября 1979 года. Ташкент

– Хабиб Таджибаевич, читали? – В кабинет к Халбаеву вошел с «Правдой» в руках Саттаров. Увидев на столе у командира эту же газету, развел руками: не уберегли, но в чем мы виноваты?

– Почему нам все-таки дали отбой? – Майор, взяв «Правду», еще раз пробежав сообщение о смерти «после тяжелой, непродолжительной болезни» председателя Ревсовета Афганистана Нура Мухаммеда Тараки, задумчиво потер свой высокий из-за залысин лоб. Саттаров пожал плечами: если вы не знаете, я-то откуда? – Ну ладно, дело в прошлом. А в настоящем… В настоящем нам полный отбой. По всем статьям.

– Может, еще не все…

– Да нет, уже все. С завтрашнего дня батальон запланирован в наряды и даже, кажется, на хозработы. Как понимаешь, вернее признака быть не может. Отвоевались. Жалко…

И неизвестно, то ли майор жалел так никогда и не увиденного в жизни Тараки, то ли просто понимал, что больше такой возможности, о которой мечтают все офицеры, – заниматься только боевой подготовкой, – уже не предвидится.

Октябрь 1979 года. ТуркВО

Никогда не приезжайте на Восток осенью, когда начинает растворяться по ночам летняя жара. Когда базары – о-о, что это за дивное богатство и изобилие, восточные базары! – когда базары заполнены товаром, как гранат зернышками. Когда запахи медовости, сытности становятся воздухом. Когда голубые купола минаретов, мечетей, кафе и ресторанов сливаются с небом. Когда цветы стоят дешевле воды, а в фонтанах купаются дети. Когда блаженство все: и тень, и солнце, и стакан морса, и чашка плова прямо на улице из котла. А откуда-то вьется, тянется тонкой золотой нитью голос певицы, И цветасто все, улыбчиво, красиво…

Ох, не приезжайте на Восток этой порой, если не хотите раз и навсегда влюбиться в него.

Лена тоже ошалела от обрушившейся на нее диковинности, непохожести Ташкента на все, что она видела раньше в своей жизни. Хотя, если разобраться, что она видела – два раза Москву в детстве, да и то по больницам. Заставляла мать вечерами таскать с колхозного поля бураки, и она надорвалась. Тогда и услышала, как говорил врач матери: операции не требуется, но не сможет ваша девочка иметь детей. Застыдилась тогда: она только в шестом классе, а уже про ее детей говорят, И радость заодно – не надо ложиться на операцию.

Да только классы, школа пролетели, а болезнь осталась. И кого винить, мать, что ли? Так она ради нее-то и старалась с этими бураками: теленка специально не сдавала, держала подольше, чтобы потянул не по тощаку, чтобы на вырученные деньги купить ей наконец пальто к зиме. А то ведь в фуфайке до шестого класса и проходила, а все же девочка, хотелось и принарядиться.

Поплакать бы сейчас над тем пальтишком, да износила до подкладки. А когда выросла, хоть и не хуже других была, а чуралась ребят, жила дичком – помнила о своем несчастье. Вот тут-то оно горем и обернулось, когда все осозналось.

И вдруг – весна, приезд Бори, лес, его рука в темноте… И все! Пропасть. И летит она в эту пропасть уже почти полтора года. И шепчет только имя старшего лейтенанта, и ложится спать с именем этим, и встает с ним. Сумасшествие какое-то. То томительно-сладостное, то до боли печальное. Боря!

Замерла, увидев в толпе военную фуражку: а может, повезет и встретит Бориса прямо здесь, в Ташкенте? Вдруг приехал в командировку, ведь может же быть такое…

– Куда едем, девушка? – подошел, перебирая ключами, как четками, молодой парень.

– Мне лететь.

Лететь, лететь. Лететь дальше. Добраться до Бориса. Увидеть его. Пусть поругает, прогонит, усмехнется, но – увидеть. Она не может вот так сразу, как, видимо, он, забыть обо всем. Отрезать прошлое. У нее один раз в жизни была та ромашковая поляна. И может быть, больше никогда не случится. По крайней мере она не хочет. Или Борис – или никто.

– Куда едем? – подошел еще один водитель.

– Мне лететь, – повторила и ему Лена. Взяла чемоданчик. Где-то рядом с Центральным аэропортом, сказали, есть местный, а уж от него до Бориса – один час лета.

…А вообще-то таким, как Лена, у которых один Борис на уме, можно приезжать на Восток и осенью. Дальняя и необычная сторона – настолько дальняя и необычная, что кажется заграницей, – оглушила Лену, но заинтересовала лишь настолько, что где-то здесь, в этой необычности, служит и живет Борис. Как они встретятся? Что он скажет? Как посмотрит? Нужно только добраться до него к вечеру: хоть и красиво здесь, но ночью и красота страшна.

Побегала по дежурным, регистрациям – успела. Солнце еще стояло над горами, а она опять где с расспросами, где по наитию, но нашла сначала забор из пыльных плит, а потом вышла и к солдатским воротам. Помялась, собираясь с духом и надеясь, что кто-нибудь выйдет из будки дежурного и избавит ее от нерешительности. Но никто не выходил, мелкая дрожь не исчезла, и тогда она сама стала подниматься по ступенькам. Ужас: дома, издали, все казалось намного проще. Представлялось, что, как только она подойдет к воротам части, Борис сам выйдет навстречу, и они… они… Впрочем, это уже неважно, главное было – решиться на поездку и доехать, отыскать в далекой Средней Азии место, где живет и служит Борис. Глядела на карту – и обмирала. Мыслимо ли для нее такое – лететь к черту на кулички. Лучше еще десяток мин обезвредить, перелопатить гору земли, но там Борис, который столько времени молчит…

Вышел бы он сейчас. Полтора года она думала о встрече и каждый раз представляла, как выходит Борис. Другого не смогла придумать. А может, и не хотела. Вышел бы…

Вместо Бориса появился солдат с красной повязкой дежурного. Он оглядел ее, чемоданчик и, поняв, что это к ним в часть, спросил:

– Вы к кому?

– Мне… здравствуйте. Мне Ледогорова.

– Из какого взвода?

Взвода? Откуда она знает. Хотя нет, как же она забыла, он ведь командир саперного взвода.

– Из саперного, – радостно сообщила она.

– Саперного? У нас таких взводов нет.

Как нет? Может, она просто не туда попала, может, здесь есть и другая часть?

Торопливо, боясь, что дежурный уйдет, достала кошелек, отыскала среди денег листок с адресом. Солдат взял бумажку, прочел, свел брови, что-то соображая.

– Часть наша, но Ледогорова у нас нет, это точно.

– Ну как же нет! А где он?

– Подождите, вон Оксана Сергеевна идет, она у нас всех знает. Оксана Сергеевна, – поднял дежурный бумажку навстречу идущей по тротуару девушке в красном сарафане. – Оксана Сергеевна, помогите. Вот, адрес наш, а солдата с такой фамилией вроде и не слышал – Ледогоров.