Чтение онлайн

— Куда она уехала? — прямо спросил я.

Марилла рассмеялась звонким, словно колокольчик, смехом.

— Ликена? На этот раз? Ой, наверное, в Коринф. Но она сюда еще наведается. Она не хочет терять старых поклонников, а вдруг пригодятся?

Эта милая болтовня так не вязалась с разлитым в воздухе смрадом, что мне стало не по себе. Я встал и пошел в угол, откуда, казалось, исходило все зловоние.

— Великий Геракл! — вскричал я. — Тут какой-то вонючий тюфяк! Почему ты его не сожжешь? Не выкинешь?

Аристотель быстро подошел ко мне.

— На стенах — следы рвоты, — тихо проговорил он. — Кому-то было плохо. Необыкновенно плохо.

— Ой, — с отвращением сказала Марилла. — Это, наверное, раб Ликены. Здоровый, как бык, ест, как лошадь, и пьет, как варвар, вот его и стошнило. Вообще-то, он спит снаружи. Я же велела ему выкинуть этот тюфяк и сжечь. А лентяй, видно, просто заменил солому и ткань, и теперь дрыхнет на нем сам! Ему полагается спать в сарае, но, вероятно, когда начались дожди, он внес эту гадость в дом.

Она подошла к нам и, поморщившись от омерзения, взглянула на тюфяк.

— Надо сжечь его, я же говорю. Я займусь этим нынче ночью.

Но тут Аристотель с силой сжал ее руки.

— Нет, госпожа Марилла, такое объяснение нас не устроит. Стефан, будь любезен, вынеси отсюда эту подстилку.

Я повиновался, с трудом сдерживая рвоту, а Аристотель мягко, но решительно усадил Мариллу в кресло. Когда я вернулся, он кивком попросил меня закрыть дверь, что я и сделал, правда, не без сожаления.

— Ну вот мы и докопались до правды, — сурово молвил Аристотель. — И все необходимые улики налицо. Мы видели следы на подстилке, здорового человека так рвать не будет. От тюфяка пахнет цикутой. Мы находимся там, где встретил свой конец Ортобул!

— Откуда же мне об этом знать? — возразила Марилла. — Даже если здесь и правда кто-то умер, я при чем? Хозяйка дома — Ликена.

— Да. Ликена. Но какая Ликена? Черноволосая кареглазая куртизанка, женщина, которая давным-давно уехала в Византию? Или новая Ликена? С шелковистыми кудрями и серыми глазами? Очень красивыми глазами. — Аристотель смотрел на нее с состраданием, чуть ли не с нежностью. — Что здесь? — Он открыл ее котомку — небольшой мешок с завязками, в котором обнаружились скромные наряды, а прямо сверху лежал черный пышный парик: кудри так и лезли во все стороны. Аристотель вынул его из котомки и поднял. — Парик. Египетский, нет? К чему он женщине с такими красивыми медовыми косами? Женщине, которая носит одежду из сикилийских и финикийских тканей — наряды прекрасных дочерей Сидона.

К моему большому удивлению, при звуках этого мягкого голоса по липу женщины заструились слезы.

— Что за создание! — неприязненно сказал я. — Она убила своего господина, убила Эргокла, а теперь надеется разжалобить нас слезами.

Марилла с достоинством поднялась, стряхнув руку Аристотеля.

— Это ужасно. И… позор какой! — Она стала пунцовой. — Прошу вас, позвольте мне выйти! Мне срочно нужно в уборную!

— Нет, во двор мы тебя не пустим, — ответил Аристотель. — Ты разве не можешь сделать свои дела где-нибудь здесь?

Красная, почти готовая разрыдаться, Марилла пошла в крохотную уборную, отгороженную от комнаты занавеской, взяв с собой большую, вместительную посудину. Мы караулили. Несчастная женщина, пережившая такое волнение, не могла больше сдерживаться и обильно помочилась. Вскоре она вышла из уборной и направилась к двери, держа в руках посудину, в которой плескалась зловонная жидкость.

— Нет, ты не выйдешь, — остановил ее Аристотель. — Выплесни это во двор, Стефан.

— Сам возьми и выплесни. Ты, в конце концов, врач, — заявил я. К моему удивлению, Аристотель повиновался, а я стал следить за Мариллой. Та пошла в другой конец комнаты, где было устроено нечто вроде кухоньки, взяла большую гидрию,тщательно вымыла лицо, шею и руки и со вздохом облегчения вернулась на прежнее место.

— Так-то лучше, — прошептала она.

Тут вернулся Аристотель, подошел к женщине и взял ее за руку.

— Ну вот, а теперь ты расскажешь нам всю правду, — грозно проговорил он.

Марилла поднялась, исполненная чувства собственного достоинства, и разжала твердую хватку Аристотеля.

— Держать меня совершенно ни к чему. Я прекрасно понимаю, что не смогу потягаться с вами силой, а он, — и красавица одарила меня ядовитым взглядом, — он караулит дверь.

— Я могу начать сам, — сказал Аристотель, — теперь, когда мы знаем, что убийца Ортобула — ты. Он, верно, пришел с утра, а вовсе не ночью. К тому времени, как бедняга якобы говорил со своим младшим сыном, ты либо уже убила его — либо процесс близился к концу, и твое присутствие было необязательно. Итак, ты могла объяснить, где провела вечер и ночь, когда якобы произошло убийство.

— Подумать только! — с упреком проговорил я. — Устроила какие-то детские игры — положила статую в постель, укрыла одеялом и стала за нее шептать! Как не стыдно — делать такое с Гермесом!

— Это была Кора, — она спохватилась, но слишком поздно.

— Вот, — сказал Аристотель. — Несомненное доказательство.

— И даже пытки не понадобилось! — воскликнул я. — Архий прав.

Женщина содрогнулась.

— Возьми себя в руки, Марилла, — молвил Аристотель. — Если ты сама во всем признаешься, мы похлопочем о том, чтобы тебя не пытали. По крайней мере, сильно. Легкий допрос вполне удовлетворит судей.

— Я свободная женщина! — вздернула голову Марилла.

— И давно?

— Вот уже два дня. Хозяин подарил мне свободу.

— Филин? Да, у него есть причины хорошо с тобой обращаться. Что ж, тем лучше, хотя Филину придется это засвидетельствовать. Твое освобождение оформлено официально? Должен сказать, тебя немедленно занесут в списки метеков,а вовсе не вольноотпущенных афинянок. Но раз ты больше не рабыня, пытка тебе, вероятно, не грозит, при условии, что ты все расскажешь.

— К тому же, — добавил я, — мы знаем всех участников событий и о многом догадываемся, так что говорить с нами будет гораздо проще.

— Стефан прав, — заметил Аристотель. — Гораздо проще, быстрее и приятнее признаться нам, нежели отправляться на допрос в город. Там ты будешь иметь дело со всякими недоумками, которые видят тебя впервые в жизни, а о случившемся понятия не имеют.

Марилла пристально и печально смотрела на нас — прекрасное лицо с нежным подбородком и глазами, серыми, словно дождь или осеннее небо, затуманенными пеленой слез. Медовые завитки волос на висках были влажными — она взмокла от переживаний. Стоя посреди этой уродливой комнаты, женщина умоляюще воздела руки.