Чтение онлайн

Пылающие костры несколько померкли.

От них разлетелись снопы огненных искр, когда мужчины выхватили из огня вертелы с жареным мясом. Большими кусками оделили они женщин. Сами мужчины ели быстро, не утруждая себя пережевыванием пищи. Мы видели, как несколько молодых кафров принесли куски мяса танцующим в загон для скота. Те жадно накинулись на мясо и глотали, не жуя, целыми кусками. Кафр, у которого упал кусок жареной баранины, быстро нагнулся, подхватил его с земли вместе с глиной и торопливо проглотил, чтобы как можно скорее включиться снова в круг танцующих и продолжать пляску в хороводе воинов.

У костров появились чаны с кафрским пивом. Несколько жестянок почти одновременно погрузились в пенистый напиток и пошли по кругу от уст к устам, до тех пор пока не исчезла последняя капля. Женщины приносили все новые и новые сосуды с пивом. С гор спускалась ночная прохлада. Пожилые женщины и мужчины теснились вокруг костров, пересаживаясь поближе к огню. Группы поредели. Молодые кафры один за другим исчезали в просторном индлу, за ними последовали девушки. Несколько чадящих лучин, подвешенных под потолком, озаряли фантастическим красноватым светом эбеновые узлы мускулов и широкие плечи юношей, стройные, как натянутая тетива, девичьи тела.

Кафры собрались в середине круглого индлу.

Под коленями у них снова задребезжали тыквы и жестянки. Девушки расступились к стенам. В мужские басы влились девичьи голоса, которые постепенно усиливались, наполняя все пространство мягкой повторяющейся мелодией. К мелодии присоединилось хлопанье в ладоши 50 пар рук. Вдруг загудел под глухими ударами утрамбованный пол. Тяжело, словно ища опору для тел, охваченных порывом танца, опускались на землю десятки ног. Но мгновенно они отрывались от земли, как от раскаленного угля, и тела запрокидывались назад; через какую-нибудь долю секунды руки ударили по плечам соседей и сомкнулись, словно стальное кольцо. Оба кафра, которые на рассвете должны были сделаться мужчинами, поминутно выбегали из круга, вместе хватались за длинный шест с белым султаном и вонзали его в темный прямоугольник входа в хижину, сопровождая каждое движение глухим бормотаньем. Они были совсем нагими, и их бритые черепа в красноватом отсвете лучин придавали лицам страшное выражение.

Сначала мы наблюдали за этим зрелищем, как бы находясь в трансе, как бы издали, с другого конца света. Жесткий ритм неумолимо бил по вискам с размеренностью метронома, словно забивая крышку над ощущениями внешнего мира. Это была самая потрясающая минута в нашей африканской жизни, сон наяву о давно прошедших веках…

Из уст кафров вырывались хриплые крики упоения; фантастические тени порывисто метались по стенам индлу, поглощая искаженные лица, и вдруг отблеск лучины озарил хаотическую путаницу нагих тел.

В вихре огненного ритма, быстрого, воинственного, захватывающего, тела снова смыкались в круг. Подошвы танцующих отзывались на музыку судорожными ударами, двигались все быстрей и быстрей… И вдруг призраки исчезли неожиданно и резко, как лопается струна, как прорезает тьму свет прожектора. Руки бессильно повисли вдоль тела, колени на мгновение словно подломились, но только на одно мгновение, пока женские руки не поднесли к пересохшим губам сосуды с пивом…

В хижине стало тихо, только 50 ртов жадно глотали воздух, а глаза медленно прояснялись…

У нас было такое ощущение, словно в тот вечер мы впервые заглянули в самую глубину души африканца, приоткрыли завесу веков и очутились на заре первобытной истории континента.

Мы вышли в ночную прохладу. Холодный ветер освежил разгоряченные лица, и постепенно наше смятение улеглось. На мягком бархате небосвода сверкали яркие звезды.

От большого костра взметнулись вверх языки пламени, красным отблеском отражаясь в задумчивых глазах пожилых кафров. Молча сидели они широким кругом, закутавшись в красные «ингубо», и вели немые беседы с духом вечности и языческими богами…

Тени в передних рядах поднялись и сомкнулись вокруг огня. Медленно задвигались черные силуэты, и в темную ночь полилась мягкая мелодия старинной кафрской песни. Она рассказывала о добром духе, о его борьбе с темными силами, о славных деяниях предков, о их богатырских охотах. Слова и мелодия гармонически сливались с медленными движениями символического танца. Из дверей индлу доносился дикий топот танцоров. К полуночи умзи ожил.

Из погасших костров снова взвились языки пламени, и веселый говор оживил ночь. Полночный пир. Снова чаны с кафрским пивом, снова вертелы с бараниной, миски с кукурузной кашей.

А потом опять танцы и своеобразные песни…

Мы вновь вышли в ночную тьму. Убывающая луна плыла по небосводу и серебристой вуалью окутывала верхушки окрестных холмов. Костры медленно догорали, раскаленные поленья время от времени сползали в золу, взметнув к небу фонтан искр. Съежившись вокруг костра, прикрытые толстыми покрывалами, отдыхали негры, изнуренные пением, пляской, отяжелевшие от праздничной еды и пива.

Когда мы укладывались спать на своих пальто, потуже стягивая воротники свитеров, звезды трепетали над нами. Ночь дохнула внезапным холодом. Мы были так же утомлены, как и танцоры, которые все еще кружились посередине индлу в своей непрекращающейся пляске. Звезды спустились так низко, что, казалось, их можно коснуться рукой, а холодный ветер овевал голову…

Перед нашими глазами проходили африканские племена, с которыми мы встречались во время путешествия, вспоминались фигуры, лица, жесты, речь, поступь, выражение глаз и… молчание.

Поверх острых метательных копьев, «ассагаев», смотрели мы в глаза кенийских массаеву подножья Килиманджаро, видели смятение в суженных зрачках сомалийского повара Али Османа Абдуллы Мохаммеда Баравана. Затаив дыхание, со сдавленным от ужаса горлом глядели в горящие ненавистью глаза участников мусульманской погребальной процессии в Каире, когда жизнь наша висела на волоске. Встал перед нами образ суданского шейха из Кабушии, высокого статного старца с белоснежной бородой, величавого арабского Сократа с его приветливым взором. Затем в воспоминаниях промелькнули маленькие фигурки пигмеев из девственного леса Итури, их глаза, сначала выражавшие ужас при виде белых, а потом расширившиеся от радости, когда они рассмотрели подарки — табак и соль. Вот и робкие негры из Среднего Конго, расступавшиеся перед нами, как море, когда мы ходили среди них со своими кинокамерами. Внезапно перед нами появился Вамба. Широко расставив ноги, он отбросил фартук; его смиренный взгляд сразу загорелся дикой злобой, и он пинками поднял на ноги пленного, который дрожал всем телом. А вот и глубокие глаза негритянской мадонны из Базутоленда с ребенком у груди, глаза, полные счастья материнства. Глаза, глаза, глаза…

Всеми этими зрачками внезапно взглянула на нас Африка, прижала нас пылающими угольками звезд к земле и безвозвратно удалилась на недосягаемое расстояние. Пожалуй, только тогда, в тот момент, мы поняли Африку, и нас охватила невыразимая тоска. То была тоска по «Черному континенту», север которого уже ускользнул от нас, континенту, безграничному по своим просторам, захватившему нас своей первобытной, здоровой красотой.

Небо начало медленно бледнеть, и слабый свет разредил тьму…

Наверху, на склоне холма, слышался замедленный топот усталых ног на утрамбованном глиняном полу индлу. Костры совсем погасли. Тень языческого бога кафров Тиксо медленно покидала свободное пространство между хижинами, удаляясь от утомленных танцоров.

Мы дрожали от холода в ожидании предстоящих событий. Горизонт светлел; где-то далеко на востоке заблестела зеркальная гладь Индийского океана. Над Транскеем рождался новый день…

Индлу опустела. Утомленные и изнуренные негры, шатаясь, выходили из дверей и медленно разбредались по своим селениям.

Ни ссылками на вчерашние обещания вождя, ни деньгами, ни подарками не могли мы добиться, чтобы нам позволили при дневном свете запечатлеть на пленке хотя бы следы ночного экстаза. Он исчез безвозвратно, как бредовое видение. Измученные кафры, пошатываясь, садились на землю или засыпали стоя. Только это и служило доказательством, что ночной хаос человеческих тел не был сновидением.