Чтение онлайн

«В этой тоненькой книжечке, — писала марокканский критик 3. Дауд, — поэт уместил всю свою страну, познакомил с подлинным ее образом, исполненным страданий и надежд, гнева и нежности, образ, который сказал нам больше, чем все обширные научные доклады и толстые статистические отчеты… В стихах Бенджеллуна — прежде всего правда и искренность. Они волнуют сердца строгой и простой красотой… Его голос обращен ко всем, кто страдает и ждет.

Марокканская критика оценивает Бенджеллуна как писателя подлинно национального, хотя он и пишет на языке французском. Это понимается как неразрывная связь его поэзии и прозы с голосом его страны, с выражением ее страданий и надежд. Когда через год после выхода в свет первой книги стихов Бенджеллуна появился еще один сборник его поэзии — „Шрамы солнца“, то Мухаммед Хайреддин, вечный „мятежник“, тоже крупный талант франкоязычной литературы Магриба, так приветствовал своего собрата по перу: „Место действия стихов Тахара Бенджеллуна сама марокканская земля, высшая точка человеческой драмы. Для него эта драма — прежде всего в нищете и невежестве народа, в непрекращающейся политике издевательств над ним, гнете и несправедливости. Порядок, тысячу раз низвергнутый и тысячу раз воскрешаемый на крови тех, кто страдает и умирает. Как же обо всем этом писать стихами?.. Тахар пишет саму суть. Ведь он сам родом из этих мест, из этого пространства и времени… В „Шрамах солнца“ дышит сам народ, угнетенный, страдающий, не смирившийся с позором, в который повергнут. Народ, не считающий свои раны, но осознающий свою судьбу и свое предназначение… В книге сама жизнь Марокко — и будни, и вековые традиции, и сегодняшняя поступь. Тахар Бенджеллун знает эту землю, которой вскормлен. И он воссоздает ее образ с редкостной силой и искренней светлой яростью…“

Ранние стихи поэта, опубликованные им в первых номерах „Суффль“, и те, что вошли в „Люди под саваном молчания“ и „Шрамы солнца“, и поэма „Монолог верблюда“ (1974), и многие другие стихи и лирические миниатюры, появившиеся в семидесятые годы, составили сборник „Миндальные деревья умерли от ран“ (1976).

Один из центральных образов этой книги — умирающие от ран войны деревья на когда-то цветущей земле Палестины. Голубое здесь стало пепельным, розовое — кроваво-красным, зеленое — серым, когда смерть — не избавление, а насилие, когда надежда, едва успев распуститься, осыпается как листва сломленных, раненых деревьев…

Для поэзии Бенджеллуна характерно резкое противопоставление, „смещение“ образов и тем. Так, в плавную, кантиленную, слегка окрашенную мотивами щемящей грусти мелодию „стихов о любви“ постоянно вторгаются ноты сострадания и гнева, и тогда интимная лирика становится гражданской, и мотивы социальные, обличающие бесправие женщин, чье назначенье — терпеть и смиряться, заглушают и саму мелодию песни любви.

Эти контрастирующие элементы его поэзии иногда сливаются воедино, и тогда звучит строгий, подытоживающий аккорд, как синтез раздумий поэта о назначении своего ремесла: „Нет, Орфей, ты больше не можешь петь о любви. Ветры пропели тебе о горькой свободе, о жизни без завтра“.

Генезис его поэзии определяет ее тематику и образную ткань. Основным поэтическим материалом Бенджеллуну служит родная страна, но это может быть и страдающая земля Палестины, и холодный приют Франции, куда ценой унижений, получив паспорт, уезжают на заработки эмигранты. В „параллельных“ образах, созвучных той реальности, которая перед глазами, резче слышится и своя боль, четче проступают горизонты тех несчастий, о которых у себя на родине поэт не всегда может говорить в полный голос. Главное — не дать народу уснуть, главное — не дать савану смерти укрыть его память, памяти — завянуть, забыть о прошлом, когда была жива надежда и мечта.

В стихотворении „Разбитая память“ возникает образ человека, подбирающего осколки упавшей с неба звезды. Эти упавшие, угаснувшие звезды, — „маленькие осколки“ надежды, — и их нельзя не собрать воедино, ибо они должны зажечь людей изнутри, вспыхнуть огнем „светила, сжатого в сердце“.

Образ родной земли в стихах Бенджеллуна чаще всего является в метафорическом обличье ждущей разрешения от бремени женщины. Бремя ее — это история народа, снесенного в море волною забвенья, истории „красной земли“, покрытой „шрамами солнца“. Чтобы понять всю глубину этих ассоциаций, надо собрать в единую цепь все те разрозненные звенья, которые можно найти в стихах поэта: солнце — надежда — надеждой опаленная земля — угасшее светило — застарелые рубцы от ожогов… Но это еще и темные холодные лучи, несущие лишь оцепенение и страх разбередить старую боль… Этот страх сковывает, погружает в забвение. И тогда в стихах поэта возникает фантастическая картина наступающего на сушу моря, которое затопляет, съедает город, поглощает его вместе с площадями и набережными… В поэзии Бенджеллуна оно словно будоражит и освежает людей, стряхивает с них сон: „Морская соль разъела цепи“… Одно из стихотворений Бенджеллуна называется „Кто помнит о красной земле“. Ибо главное — это память не о несчастьях, это память о той весне, что вспыхнула когда-то на горных склонах Рифа [53] , память о том, что земля ждет разрешения от бремени, от своего томления. Вот почему в поэме „Заря, играющая на изразцах“ улицы взрываются от вспученных плит, разламываются от распирающей их силы, идущей из глубины недр, изразцы на стенах и полах домов и мечетей, разверзаются скалы и плавится земля, и текут из нее мутные воды тех долгих ненавистных лет, когда царило вековое горе. Земля мстит за саму себя — и побеждает надежда.

Взрастив древо своей поэзии на земле человеческих мук и народного гнева, поэт не дает его листве отшуметь и завять в душном воздухе предгрозья. В зеленый цвет надежды окрашивается все вокруг: в небе летают зеленые птицы, зеленые камни любви летят на берег воспоминаний, и дети идут за весной, босоногие, с сердцами зелеными… И „сестра сумрачных небес“ — надежда — озаряет торжественный финал книги, в котором рождается поэтическое послание в будущее:

Свое первое прозаическое произведение „Харруда“ Тахар Бенджеллун написал в 1973 г. К этому времени он был уже известным в Марокко поэтом, и в прозе своей как бы инерционно продолжал разрабатывать поэтические темы, которые уже появились ранее в его творчестве. Даже структурно новая книга, названная им самим „романом-поэмой“, несла следы предыдущего этапа: поэтические строки сами собой вписывались в этот полуфантастический-полуреальный „роман-поэму“. Да и необычайная, образная, метафорическая насыщенность, смелость ассоциаций, лирическая фрагментарность книги — все говорило о том, что это, несомненно, проза поэта.

Задуманная как своеобразная аллегория, „Харруда“ превращала традиционную для магрибинцев повесть о детстве и юности в картину символического пробуждения жизни от векового сна колониальной ночи, высвобождения из оков гнетущих традиций, выхода к подступам, ведущим к жизни новой, к дороге правды, к определению смысла своего пути и предназначения. Последнее особо важно для Бенджеллуна, ибо рассказать о себе означает для него рассказать о Марокко, но не щедрыми, полными любви словами, как в книге другого марокканского писателя — Ахмеда Сефриуйи — „Ларчике чудес“, или же горькими и резкими из „Простого прошедшего“, которое написал Дрис Шрайби, но и теми и другими сразу, и вместе с тем угадывающими, разгадывающими, проникающими в глубинный смысл явлений и событий, и устремляющимися навстречу к заветной цели, к далекой мечте, к неясной, но манящей дали.

И тема родины, кровной привязанности к ней, олицетворение ее с мифической женщиной (подобной легендарной воительнице Кахине) с поруганной честью, но гордой и не сломленной, чье имя и проклиналось и боготворилось, с чьим образом были связаны и грезы любви, и горечь разочарований — эта тема по-новому звучит и варьируется в романе Бенджеллуна. Она сгущается в одновременно „низком“, пугающем своим обличьем образе принадлежащей всем и в то же самое время овеянной легендой, независимой женщины, жены великана, обладающей грозной, таинственной силой, притягивающей к себе, зовущей и ускользающей в небытие и внезапно возникающей как надежда — в образе Харруды — „птицы, лона, женщины, сирены“. Ей и посвящает свою книгу писатель. Но, расширив границы своего посвящения до таких мифологических горизонтов (птица-лоно-сирена), автор тут же сужает их, замыкая свое символическое посвящение другим, коротким, но тоже исполненным многозначительного смысла: „Моей матери“.

Харруда в романе — без возраста, без лика: она то древняя и черная, как ночь, старуха, то прекрасная и чистая, как юная дева. В ней сокрыты глубокие бездны. Она хранительница памяти людей, той самой незамутненной памяти, которую не огрубили, не притупили шрамы несчастий и бед. Харруда — и синяя, как смерть, и красная, „как гнев“, и „как небо“ — прозрачна и чиста. В ней бушует весна и слышны раскаты моря, она как песнь на заре, как миг, как радуга, но и как птица, у которой подрезаны крылья и вот-вот угаснет надежда, как птица, которая станет предвестницей ночи…