Чтение онлайн

— Для тебя, Герберт, я еще прихватил из столовой почтовую бумагу и марку, так что можешь написать домой!

Эта маленькая любезность яснее, чем что-либо другое, показала, что у Пауля действительно сердце прирожденного лидера. Он благодаря своей наблюдательности понял мое слабое место: то, из-за чего я больше всего мучился. Я и раньше охотно подал бы родителям признаки жизни, да только расстояние между нами еще не казалось мне достаточно большим.

Итак, я уселся за стол в кругу своих новых странных приятелей и, не упоминая конкретных обстоятельств, в которых оказался, карандашом написал письмо; думаю, оно мало чем отличалось от прочих посланий, которые со времен Робинзона пишутся в таких случаях. Если я правильно помню, в нем что-то говорилось о моих надеждах на лучшую жизнь в тропических девственных лесах…

Казначей указал нам два поезда: один отходил среди ночи, другой — на следующий день. Мы решили ехать на втором, и Франке, который, завладев моим плащом, вернулся к характерной для него холодности, немногословно заявил, что тоже намерен отправиться в путь только после того, как отобедает.

Поболтав еще немного о том о сем, мы, полные надежд, легли спать.

День нашей памятной поездки в Марсель начался со сцены, сулившей мало хорошего.

Хотя спали мы долго, из-за проливного дождя было еще довольно темно, когда нас вырвал из сна дикий крик. Исходил он от ужасного Реддингера, который, бушуя и размахивая руками, бегал по комнате. Мы не решались заговорить с ним, чтобы не сделаться объектом его ярости, и, только после того как к нам заглянул унтер-офицер, который, видимо, нес караул в этой части казармы, и пригрозил упрятать всех нас в кутузку, мы узнали, что, собственно, случилось.

Оказалось, что под покровом ночи Франке предательски смылся; он не только бросил на произвол судьбы маленького Якоба, но и подменил собственными развалюхами ладные и крепкие сапоги Реддингера. Между возобновляющимися припадками бешенства Реддингер показывал нам доставшееся от вора наследство: он то швырял сапоги об стену, то вновь пытался натянуть их на ноги. Сапоги эти заслуживали сравнения с ножом без лезвия и рукоятки, ибо, как подметки, так и кожаные голенища, состояли, казалось, из сплошных дыр. Но делать было нечего: оставалось лишь обуться в эту рвань. Поскольку оставленные сапоги были ему малы, Реддингеру пришлось извлечь из кармана огромный складной нож и отрезать им носки. Я с тайным удовлетворением восхищался дальновидностью Пауля, который так осмотрительно припрятал наши дорожные припасы: не сделай он этого, Франке, конечно, ни минуты не колеблясь, завладел бы и ими, сочтя их своей законной добычей. Плащ мой, само собой, он тоже прихватил.

В разгар этой бучи появился наш солдат — явно довольный, что скоро от нас избавится, — и под его предводительством мы отправились на вокзал. Пауль бережно нес большую бутыль, я — рюкзак; а Реддингер, изрыгая проклятия, семенил за нами в сапогах Франке, которые при каждом шаге, словно прохудившиеся лодки, черпали воду. Маленький Якоб, которому теперь предстояло добираться до Нанси в одиночку, прошел с нами до вокзала. Следующим местом встречи Пауль назначил ему Марсель; я заметил позже, что он таким манером создает вокруг себя обширную сеть приятельских связей со всякого рода темными личностями.

Наконец мы трое оказались в пустом вагоне поезда, который неспешно катил на юг. Пока мы курили и болтали, а Пауль иногда играл на губной гармошке, Реддингер подбадривал себя изрядными глотками из оплетенной бутыли. Поскольку вино было густым и крепким, как ликер, Реддингер вскоре впал в состояние буйного веселья и со сверкающими глазами принялся бахвалиться перед нами.

Так мы узнали, что родился он в глухой горной деревне и что отец сызмальства нещадно его колотил. Но он довольно рано набрался сил и в один прекрасный день, когда старик снова на него замахнулся, избил его до полусмерти и бросил одного на дворе. А сам подался к ремесленникам, обжигающим глину, которые обитали в уединенной горной долине, и снискал у них уважение как неутомимый работник. Работали ремесленники сдельно, формуя и высушивая под жгучими солнечными лучами большие глиняные трубы. Зарабатывали они, если верить его словам, столько, что прямо-таки купались в деньгах. А по субботам, получив плату, эти измотанные трудяги отправлялись в деревню и возвращались с несметным количеством водки, которую пили потом прямо из ведер. Апогеем этих попоек были ужасные драки, которые иногда заканчивались тем, что их участники в темноте — забавы ради — вслепую палили друг в друга из револьверов.

Пока Реддингер рассказывал это и другое на своем невразумительном диалекте, его веселье принимало пугающие формы. Складывалось впечатление, что он вырос в глуши и чужд человеческому обществу — как какой-нибудь забытый циклоп. Он то отхватывал ножом от буханки рваные ломти, то снова двумя руками подносил ко рту бутыль. А под конец приложился к ней так основательно, что, без сомнения, опустошил бы ее, если бы этому не воспрепятствовал Пауль.

Такое вмешательство, необходимое для нашей безопасности, вероятно, вызвало бы у Реддингера новую вспышку ярости, да только он был уже слишком пьян. Поэтому и ограничился тем, что неуклюже повертел в пальцах нож и с благодушно-угрожающей ухмылкой проворчал:

— Сучий потрох, да я тебя сейчас на месте прикончу, как недавно прикончил такого же. Или ты думаешь, я зря отправляюсь к твоим французским мордам?

Обеспечив себе этим сообщением надлежащее уважение, он растянулся на лавке и вскоре захрапел, как людоед в сказке. Пауль, испытующе взглянув на него, неуверенно произнес:

— А ведь он наверняка сказал правду, ты как думаешь? Во всяком случае, нам бы стоило отделаться от этого громилы, пока он не протрезвел.

Поскольку я целиком разделял такое мнение, мы, шепотом посовещавшись, решили просто незаметно смотать удочки на ближайшей станции, чтобы избавиться от головореза. Как только поезд остановился, мы осторожно вышли и ждали, спрятавшись за пакгаузом, пока состав не покатил дальше.

— Так, Герберт, — сказал Пауль, когда облако дыма исчезло вдали, — мы останемся здесь до следующего поезда. Хотел бы я посмотреть на дурацкое выражение лица нашего черноволосого Геркулеса, когда он очухается…

— Если вести себя как этот хмырь, — пророчески добавил он, — далеко не уедешь. Он бы только выиграл, если бы его упрятали в кутузку еще в Германии: тогда хоть на поездке бы сэкономил.

У Пауля всегда были наготове меткие замечания: ведь ему, как я узнал позже, даже доводилось, помимо прочего, торговать гороскопами на базарах. Короче, с таким человеком не соскучишься.

Место, куда нас забросил случай, состояло, казалось, только из вокзала да нескольких разбросанных крестьянских дворов. Сперва мы немного прошлись по влажным от дождя лугам, а потом уселись в натопленном зале ожидания. Здесь мы углубились в чтение нескольких зачитанных до дыр выпусков «Ринальдини» [8] , которые Пауль таскал с собой в сумке, и за чтением мало-помалу опустошили нашу бутыль, в которой еще оставалось больше литра.

Наши занятия вызвали явную симпатию игроков, собравшихся вокруг потертого бильярдного стола. Это были веселые люди в грубых вельветовых штанах, крупные складки которых топорщились над стесанными деревянными башмаками. За игрой они то и дело подкреплялись из высоких бокалов, наполненных непрозрачной, как молоко, жидкостью. Поскольку они так и сыпали шутками по поводу нашей большой бутыли, между нами и ими завязался разговор. И вскоре Пауль, который, вдобавок ко всем прочим своим достоинствам, оказался искусным игроком в бильярд, присоединился к их компании. Когда бокалы были в очередной раз наполнены, нам двоим тоже налили; напиток представлял собой густую зеленую субстанцию, мутнеющую при разбавлении водой.

От напитка исходил сладкий аромат, и он быстро оказал на нас странное действие. Словно во сне я услышал голос своего товарища, спросившего у меня:

— Эй, Герберт, что творится с моими ногами? У меня ощущение, будто они ватные.

Я не смог ничего ответить, поскольку сам оказался в плену странного ощущения: я все отчетливее сознавал, что нахожусь вовсе не в зале ожидания, а посреди большого склада ваты. Все краски начали приветливо светиться, а все предметы превратились во множество сортов мягкой разноцветной ваты. Но больше всего в этом превращении меня веселило то, что на складе ваты движения посторонних людей утрачивали свою чужеродность: я сам, в зависимости от внутреннего настроя, мог в силу какого-то колдовства влиять на них. Если, к примеру, я выдергивал из тюка ваты определенного цвета тампон, то именно по этой причине кому-то из играющих в бильярд удавался искусный удар… или распахивалась дверь и появлялся хозяин заведения, неся поднос, уставленный наполненными бокалами…

Так благодаря очень приятному волшебству я коротал — в зале ожидания — время, и оно пролетело невероятно быстро. Мы, пожалуй, опоздали бы на поезд, если бы новые друзья не проводили нас — под звуки наигрываемой Паулем прощальной мелодии — к нашему вагону (чем немало позабавили других пассажиров). А сбивающая с панталыку сила абсента, с которой мы таким образом познакомились, была столь стойкой, что держала нас в своей власти до самого вечера. Во всяком случае, когда мы вышли на перрон в Дижоне, Пауль заметил, что абсент, пожалуй, самое верное средство, чтобы сократить длительность путешествия…