Чтение онлайн

В любом случае у Мор-Замбы больше не было времени ротозейничать. С этой минуты началась его работа, и он был занят до половины дня, так что лишь разрозненными частями доносились до него события, происходившие вокруг безмена, которым с ловкостью виртуоза в деле жульничества манипулировал Роберт. Весы колебались, раскачивались, крутились. С яростной мужественностью и быстротой жонглера Роберт, подчиняясь вращению безмена, цеплял на его крюк мешки или корзины, которые ему протягивали из толпы, быстрым и одновременно широким жестом передвигал гирю по плечу безмена, не давая ей остановиться на каком-либо делении, показывал знаком рабочим, что груз надо снимать и уносить, кричал в сторону, несомненно, фантастическую цифру, услышав которую Ниаркос лихорадочно склонялся над своей кассой, доставая оттуда толстую пачку мелких купюр, которые он бесконечно долго пересчитывал, передавая в руки крестьянина. Сама масса денег казалась тому невероятной. Затем он пожимал крестьянину руку и выпроваживал, похлопывая по плечу.

Продавший торопился проверить чудо; он нетерпеливо вырывался из толпы, которая становилась все гуще вокруг двух деляг и их многочисленных подручных, и присоединялся к семье, ждавшей его в стороне, на тротуаре, и постоянно оттесняемой невидимыми вышибалами Роберта. Ими распоряжался Мор-Замба, которому хозяин строго наказал отгонять возможно дальше крестьян, отошедших от безмена. Ибо теперь в семейных кружках чаще всего слышались плач отчаяния либо брань возмущения, усиливавшиеся с появлением новых людей. Конечно, некоторое время каждый молчал, пересчитывая свою выручку; может быть, ему повезло? Он брал одну бумажку за другой, передавал их в руки брата или жены. Как только подсчет заканчивался, было видно, как он начинался снова; указательный палец правой руки касался по очереди всех пальцев левой. От возмущенного изумления хмурились лбы. Сомнения больше не оставалось, их скандально обворовали. Но что можно было теперь сделать?

И с новой силой раздавались все более душераздирающие и всё более тщетные стенания».

Торговцы-мошенники, с таким богатством красочных подробностей описанные камерунским романистом, быстро наживали состояние. В деревнях Лесной Ганы мне часто приходилось видеть их большие и обычно пустующие дома. Сгоняя должников-крестьян с земли, они сами предпочитали жить подальше от своих жертв. Дома же строились ими скорее как подтверждение успеха, как своего рода гарантия удачливости и процветания. Это были громадные талисманы джу-джу, оберегавшие их владельца от разорения и от сглаза.

Разбогатевшие крестьяне, лавочники, ростовщики, подкупные чиновники составляли отрицательный полюс новой деревни, но существовал и другой, положительный.

…Дорога, идущая в край разноязыких народностей кирди, в Северном Камеруне, пересекает бедные и малонаселенные земли. Местные мусульмане фульбе пренебрежительно называют кирди язычниками.

Среди пожелтевших зарослей саванны не сразу различишь желтые глинобитные хижины под коническими, напоминающими вьетнамские шляпы крышами. Селения невелики; видно, лишь очень редко больше трех-четырех семей собираются вместе. Обычно двор между отдельными жилищами огорожен изгородью, плетеной из толстой соломы сорго. По изгороди вьются побеги местной тыквы, а кое-где бросают жиденькую тень зонтики дынного дерева — папайи; сочные, с оранжевой мякотью плоды этого растения напоминают дыню и в жаркий полдень, после долгой дороги прекрасно утоляют жажду.

Автобус трясло как в лихорадке на бесчисленных ухабах, пыль ела глаза. И все-таки даже такая дорога была громадным прогрессом для края. Кое-где виднелись утоптанные площадки со следами уже вывезенного хлопка. С небольшого поля, которое местный крестьянин обрабатывает мотыгой, не собрать большого урожая, но в скудном деревенском бюджете весом самый малый денежный доход. Если бы не этот бегущий с холма на холм путь, еще беднее были бы окрестные деревни, еще заброшеннее земля.

Наконец Румсики, деревня небольшой народности капсики. Сложенные из камня круглые дома ступенями спускались вниз, в ущелье. Клубился легкий туман. Из глубины пропасти вырастал колоссальный утес, похожий на уцелевшую колонну гигантского, предысторического храма. На его почти вертикально обрывающихся вниз плоскостях селились только птицы.

Трудно передать красоту крохотных, террасами лепящихся к скалам полей, круглых, сложенных из черного камня жилищ, странных изгородей из напоминающих кактусы больших молочаев. Кое-где доказательства глубокой древности поселения — обломок гранита в тени так называемого дерева совета с отполированной до блеска лункой в камне, на котором деревенские старшины растирали табак во время своих затянувшихся дебатов; следы тысяч шагов на узких каменных тропах, бегущих вниз и вверх мимо хижин.

Может быть, секрет очарования этого горного пейзажа с видными где-то далеко внизу купами деревьев и жмущимися к ним крестьянскими домами заключался в том, как неожиданно, как полно раскрывались гармоничность и совершенство установившихся здесь между природой и человеком отношений?

Солнце быстро скрывалось за нигерийской границей, проходившей неподалеку, за ущельем. Оно окрашивало весь этот сказочный древний мир в теплые, золотистые тона.

Как ни редки в этих местах туристы, а уже успели породить мелкий промысел. Чуть свет у лагеря, где мы остановились, появились деревенские мальчишки, выступавшие в роли «экскурсоводов» и предлагавшие «сувениры» — изделия деревенского кузнеца. Моим «гидом» стал Жозеф, милый мальчуган одиннадцати лет, начавший свою «работу» с того, что отогнал прочь конкурентов, а мне вручил бумажку, на которой было написано его имя и адрес его школы. Поглядев на меня своими блестящими круглыми глазами, он, в свою очередь, осведомился, откуда я:

— Из Москвы? Это в соседней Нигерии?

Жозеф учился в миссионерской школе, и, видимо, там географии уделяли не слишком много внимания.

Мальчишку все знали и везде принимали гостеприимно. Я видел, как крестьяне камнями укрепляли барьеры, поддерживающие их миниатюрные террасы-поля. В домах на стенах висели почерневшие буйволовые щиты, они были заброшены и медленно истлевали. Под щитами лежали выкованные местным кузнецом мотыги из кричного железа, которыми всё еще обрабатывают землю. В руках женщин, готовивших пищу, были ножи, также вышедшие из деревенской кузни. Посуду составляли либо глиняные горшки, либо калебасы с выжженным на них узором. Их привозили с рынков на нигерийской стороне границы.

Все, что нужно крестьянину, он либо изготавливал сам, либо выменивал на соседнем базаре. Была ли его бедность результатом разорения? Его хозяйство зижделось на крайне примитивных орудиях, впрочем достаточных, чтобы удовлетворить его весьма ограниченные потребности. Если не было засухи или иного стихийного бедствия, семья крестьянина могла не бояться голода.

Свои запасы зерна крестьянин складывал в амбары. Это тщательно вылепленные из земли цилиндры, диаметром в метр или чуть больше, установленные на деревянных или каменных столбах и прикрытые сверху конусовидными крышками из плетенной в два-три слоя соломы. Туда ссыпается вымолоченное зерно сорго, длинные красные шишки которого во время уборки урожая грудами сваливаются на небольших, плотно утрамбованных токах здесь же у дома.

Кто-то сообщил, что в соседней деревне происходит праздник быка. В жертву предкам племени должны заколоть быка, до этого три-четыре года «выдерживаемого» в глубокой яме. За обрядом жертвоприношения ожидались танцы и веселое пиршество, на котором мясо жертвенного животного распределялось между всеми собравшимися сородичами.

Это звучало заманчиво. Хотя день уже клонился к концу, а деревня была довольно далеко, заторопились все приехавшие в Румсики журналисты. Кто же, действительно, откажется посмотреть на «подлинную» Африку? Увы, мы опоздали. На горной тропе нам встретились несущие куски мяса путники, возвращающиеся с гуляния. Мы с трудом пробирались по обрывистой тропинке, пока не оказались среди лепящихся одна к другой каменных хижин, где нас сразу же окружили гостеприимно улыбающиеся люди.

Один старик держал в руке калебасу с деревенским сорговым пивом, крепким, быстро бьющим в голову напитком, и шутливо убеждал нас разделить с ним и его односельчанами трапезу. Мой спутник, французский журналист, явно вспомнил пугающие рассказы местных врачей и, смущенно улыбаясь, объяснял на французском, что обычно ужинает позднее. Видя его растерянность, собравшиеся крестьяне покатывались со смеху. Взаимное непонимание было полным, что, впрочем, никому серьезно не мешало.

Об этом эпизоде можно было бы не вспоминать, если бы, выбравшись из кольца крестьян и из деревни, мы не увидели в тени одинокого дерева двух монашек — сестер милосердия. К ним тянулась длинная очередь ребятишек, мужчин и женщин. Мы подошли. Оказалось, что сестры милосердия делали крестьянам прививки от оспы. Для них деревенское празднество было удобным в том отношении, что сюда собирались люди со всей округи. Эти женщины приехали в Камерун на несколько лет. Одна была уроженкой юга Франции, вторая — Бретани, и обе происходили из крестьянских семей. О своей работе они говорили спокойно, без пафоса, ни на минуту не переставая делать свое дело.