Чтение онлайн

В наш разговор вмешался один из журналистов:

— Конечно, в глазах правительства было важно разрядить складывающуюся на государственных предприятиях обстановку. Но в сущности решалась более значительная, более серьезная проблема. Когда она обсуждалась в окружении президента, Кваме Нкрума спрашивал у своих советников, как на практике осуществить демократические идеалы национально-освободительного движения, как привлечь рабочий класс к постоянному, повседневному участию в решении общегосударственных дел. Ему говорили о пассивности рабочих, об узости их политического кругозора. Это не переубедило президента. Он дал понять, что от успеха в этом деле будет зависеть само будущее демократии в Гане.

Позднее мне часто вспоминались и утренний профсоюзный митинг и вечерняя застольная беседа.

Трудности, с которыми столкнулись президент и его соратники, оказались сильнее их воли. В Гане не удалось полностью развеять предубеждения среди рабочих касательно целей и характера молодого государства. Отчасти это было вызвано тем, что новые руководители государственных предприятий были людьми, не умеющими или неспособными преодолеть в своих отношениях с рабочими воспитанного в колониальные годы пренебрежения к простому трудовому люду. Отчасти же причиной было глубоко укоренившееся в пролетариате страны недоверие к государственной власти вообще. Оно было вскормлено десятилетиями репрессий и бесправия, когда колониальная государственная машина сама и подчеркнуто противопоставляла себя народу.

Личное доверие, оказываемое лидеру государства, противоречиво сочеталось с подозрительностью по отношению к молодой государственной власти. Временами перевешивало одно, временами — другое, и зачастую страна оказывалась в трудном положении. Возникал кризис.

В Гане недовольством и разочарованием народа воспользовалась реакционная кучка офицеров. Когда президента не было в стране, они осуществили государственный переворот.

Другой характерный эпизод — бунт в армейских лагерях в Конго, нынешнем Заире, через несколько дней после провозглашения независимости страны.

Мне пришлось быть в Киншасе, тогда еще Леопольдвиле, в те все более далекие дни больших надежд и первых сомнений.

Утром 1 июля, когда во Дворце нации — парламенте должно было состояться провозглашение независимости будущей республики, улицы города были заполнены толпами людей. Все они шли в одном направлении — вдоль реки Конго к этому дворцу. Многие бежали, боясь опоздать на торжественную церемонию. Едущие от центра автомашины с трудом пробирались в людской массе. На автомобилях гроздьями висели устроившиеся на бамперах, на радиаторах мальчишки. Временами, под смех идущих, кто-нибудь срывался и падал на уже раскаленный утренним солнцем асфальт.

К Дворцу нации подойти было невозможно. Полицейские и солдаты пропускали только приглашенных — бельгийских чиновников, местных политических деятелей, иностранные делегации. Народ нашел выход из положения: окружающие площадь у парламента деревья казались черными от десятков устроившихся в их ветвях зрителей. Большинство с юмором относилось к неудобствам своих качающихся «лож», но я не забуду, как один из моих соседей зло сказал:

— Видно, это не наш праздник! Всё, как и прежде: мы здесь, они там, а между нами полиция.

Было ясно, кто подразумевался под этим «они». Новые лидеры страны, те, кто находился в парламенте.

Звучала музыка. Из транзисторных приемников, с которыми кое-кто пришел сюда, вырывалась самая популярная в те дни в Леопольдвиле песенка «Независимость» в ритме танца ча-ча-ча. Ее текст состоял из одних фамилий — Лумумбы, Калонжи, Чомбе, Боликанго и других конголезских политиков. Врагов и союзников объединил народ в общей хвале завоеванной свободе.

Но песня оказалась однодневной.

Я жил в гостинице «Мемлинг». В ее холле завязывались и распутывались узлы многих политических интриг. Здесь можно было увидеть Моиза Чомбе и Альбера Калонжи, Анисета Кашамуру и Боликанго, Патриса Лумумбу и его близких соратников.

Журналистская колония, всегда многочисленная в «Мемлинге», бурлила слухами. Много было известий вздорных, иногда откровенно лживых, но кое-что просачивалось и из того, что действительно происходило за кулисами. Эти известия не радовали.

Политические деятели, которых народ мечтал видеть сплоченными, запутались в клубке соперничества и взаимной подозрительности. Президент молодой республики Жозеф Касавубу не скрывал ненависти к главе правительства Патрису Лумумбе. Моиз Чомбе открыто готовил выход своей провинции, Катанги, из Конго и делал все, чтобы подорвать авторитет и влияние государственных и партийных деятелей, выступающих за поддержание целостности республики. Эти разногласия парализовали правительство.

И народ это чувствовал. Песня в честь независимости быстро исчезла с улиц.

…К полудню народ начал уходить с площади перед парламентом. Люди шумели, смеялись. Если у этой толпы и были сомнения, тревоги еще не было.

Но за несколько дней народные настроения резко изменились. То, о чем шептались журналисты в «Мемлинге», стало достоянием улицы.

Как-то вечером я поехал в гости к знакомым, живущим на окраине столицы. Хозяин дома работал учителем в католической начальной школе, день его жены был занят заботами о доброй дюжине детишек всех возрастов. Меня доставили в дом скрытно, чуть ли не тайком.

— У нашего друга будут серьезные неприятности, если узнают, что он встречался с советским журналистом, — объяснил сопровождавший меня Антуан Чиманга принятые предосторожности. Этот молодой, умный и энергичный человек, тогда возглавлявший небольшую организацию столичной молодежи, через несколько лет трагически погиб в одной из прокатившихся над страной бурь.

В небольшой гостиной собралось человек около десяти. Хозяйка разносила гостям холодное пиво, быстро завязалась общая беседа.

Антуан Чиманга был сторонником Патриса Лумумбы и страстно защищал его от временами острой критики своих приятелей. В комнате было душно, лица спорящих покрылись крупными каплями пота, но глаза возбужденно горели, каждый упорно отстаивал свою точку зрения.

— В нашем правительстве царит разброд, — кричал один. — Народ не чувствует его воли что-то сделать длястраны.

— Кончится тем, что вспыхнет мятеж, — перебивал его другой голос. — И это будет на руку только нашим врагам.

Антуан Чиманга говорил о честности Патриса Лумумбы, о его готовности отдать все свои силы народу. Его не слушали, обрывали.

Меня в тот вечер поразили эти настроения. Когда мы возвращались с Антуаном в гостиницу, он с горечью говорил:

— Действительно, у Лумумбы много врагов, его руки связаны. Но никто не хочет этого понимать, с этим считаться. Может случиться что-то страшное.

Это предчувствие быстро подтвердилось. Когда утром 7 июля я спустился в холл, ко мне подбежали два знакомых журналиста.