Чтение онлайн

Конечно, громадными были и трудности.

Одно из последствий экономической отсталости — неоформленность классовых противоречий, обычно определяющих становление классового сознания в народе. Кроме того, различные пережитки архаичного мировоззрения благоприятствовали влиянию консервативных, реакционных элементов в обществе. Многие причины, среди которых едва ли не главной было отсутствие языкового единства, мешали наладить культурную работу в обществе. Положение чрезвычайно усложнялось активным сопротивлением как со стороны консервативных сил — вождей, старейшин, жречества, так и со стороны реакционных кругов нарождающейся буржуазии, за спиной которой обычно вырисовывался силуэт империализма. Наконец, громадными были собственно экономические трудности проведения политики социального прогресса.

Впрочем, в сложнейшем положении находились и противники демократических перспектив.

И в городе и в деревне развитие капиталистических отношений происходило уродливо, сопровождалось крайне болезненными явлениями — колоссальной безработицей, моральным растлением больших групп населения, распадом установившихся этических норм. Местная буржуазия не могла поднять на свои плечи и груз самостоятельного экономического развития, а поэтому важнейшие экономические проекты осуществлялись либо государством, либо иностранным капиталом. В африканских странах местный капитализм с самого начала не имел ореола «движущей силы истории», которым он сумел себя окружить в Европе.

Мне представлялось, что главная проблема заключалась во все более обнажавшемся разрыве между темпами распада старого и темпами становления нового общества, в результате чего на арену политической борьбы наряду с пролетариатом и поднимающимися группами крестьянства выходили сотни тысяч бросивших землю и оседавших в городских трущобах людей.

Пресловутая устойчивость пробуржуазных режимов на континенте была долгое время обусловлена застойной неподвижностью африканской деревни, но коль скоро в крестьянстве началось движение, обострилась внутренняя борьба, то почва, на которой они зиждились, стала зыбкой.

В Гарву, небольшой город на севере Камеруна, я прилетел уже глубокой ночью. Сам город не был различим в темноте, но из-за низких стен в машину временами доносились звуки дудок, барабанов, монотонное пение. Изредка на обочине появлялся в желтом свете фар силуэт всадника или мелькала тень пешехода в конусообразной пастушеской шапке.

Только утром удалось мне увидеть Гарву. На горизонте дыбились бурые с плоскими, словно обрубленными, вершинами горы. По пыльному шоссе я выехал к переправе через Бенуэ. Эта полноводная, могучая у своего слияния с Нигером река у города казалась мелкой «провинциальной» речушкой. Впрочем, был конец сухого сезона, когда многие реки на севере Камеруна пересыхают полностью и крестьяне, чтобы добраться до воды, выкапывают в их песчаных руслах глубокие ямы. Некоторые деревья в эту пору сбрасывают листву и стоят уродливо скрючившиеся в своей наготе.

В ослепительных лучах солнца Гарва казалась сделанной из громадных кусков сахара. Многочисленные в городе новые здания — мэрия, Дом партии, личная резиденция президента страны, родившегося здесь в семье ламидо (верховного вождя округа), здание школы — соперничали белизной друг с другом. Тщательно выбелены были и жилые дома с плоскими крышами, без выходящих на улицу окон, окруженные высокими дувалами. Лишь поблизости от глинобитного дворца ламидо есть довольно большой квартал, застроенный хижинами под крутыми конусообразными крышами из соломы. В узких проулках между ними не проехать машине, и там мирно играли полуголые ребятишки да бродили в поисках корма не пуганные автомобилями куры.

Поблизости от городского стадиона расположилась экономическая выставка-ярмарка. Ее полновластными хозяевами стали торговцы изделиями местных ремесленников. Грудами лежали деревянные маски резчиков народа бамилеке, пылились бронзовые мечи и литые фигурки всадников, изготовленные литейщиками плато Адамава, пирамидами стояли глиняные горшки и кувшины из местечка Гидер. Ремесленники бамун прислали в Гарву деревянные сиденья и тыквенные бутыли, целиком обтянутые образующими яркий и очень простой узор нитями бисера. Здесь же продавались плетенные из волокна пальмы круглые крышки, которыми женщины прикрывают свои калебасы — громадные сосуды из разрезанной горизонтально тыквы — с мукой, зерном либо крупами.

В двух шагах от выставки — рынок. Строительство рыночного здания еще не было закончено, но торговля шла бойко, и народу в торговых рядах было много Было интересно сравнить, что из вещей, оказавшихся на ярмарке, сохранилось в местном быту, а не предназначалось только на потребу туристам. Многое, очень многое… Рядом с изготовленными в Англии либо Чехословакии тесаками продавались выкованные местными кузнецами длинные ножи и кинжалы. С эмалированными тазами и мисками соперничали калебасы и глиняные горшки. Рядом с пакетами соли лежали серые куски ее каменного собрата, доставленные из Сахары.

Нищета африканца служила надежной защитой многих ремесел и старинных промыслов. Конечно, ткани из Манчестера лучше рыхлых домотканых холстин из северных деревень, однако решает выбор цена. Да и привычка заставляла крестьянина иной раз предпочитать мотыгу, изготовленную в соседней кузне, орудию, доставленному из Европы.

Многое в Гарве и его окрестностях напоминало юг страны, но и различия были разительны. Сам воздух был здесь другим — сухой, раскаленный, он мгновенно сушил кожу, обжигал горло. И небо, густо-синее над тропическими лесами приморья, над Гарвой было бледно-голубым, почти белым. Изумрудно-зеленые холмы вокруг столицы страны — Яунде, а здесь земля пожелтела от пересохшей, выгоревшей травы. Пыль приглушила зелень деревьев.

Различны и люди севера и юга. Если для южан характерен живой темперамент, если они быстро сходятся с людьми, то северяне сдержанны, даже несколько замкнуты. Любопытно, что даже в национальном костюме проявились особенности двух характеров. Буйству ярких красок в одежде южан противостоит строгость белой либо голубой ткани северян со скромным узором у воротника.

Может быть, причина во влиянии на севере ислама с его жесткими нормами поведения, с сопровождающей его определенной культурой, которая оставила на всей зоне западноафриканской саванны столь глубокий отпечаток? А может быть, причина в том, что здесь, на севере, издавна существовали общественные структуры со строгой социальной дисциплиной, в то время как на юге никогда не образовывалось развитых государств с иерархией власти, которая бы могла оставить след на самом духовном облике южных народов?

Насколько влиятельны в Камеруне консервативные, связанные с отмирающими, архаичными общественными отношениями слои населения? Сопоставление севера и юга подтверждало существование глубоких различий между двумя областями и неизбежно подводило ко второму вопросу: не являются ли эти различия источниками расхождений и конфликтов?

Это проблемы жгучей актуальности для любой африканской страны. Мне повезло. Через день после моего приезда в Гарву открылся первый съезд правящей в стране партии — Камерунского национального союза. Он собрался в недавно отстроенном Доме партии.

В своем большинстве партии в Африке создавались «снизу». Они постепенно укреплялись организационно, завоевывая влияние. Но часто инициатива их образования исходила сверху, от политических деятелей, уже находящихся у власти.

В тот период, который историки называют временем политического пробуждения Камеруна, то есть когда от более или менее стихийных и неорганизованных форм протеста против своего порабощения народ колонии перешел к созданию первых собственно политических союзов и ассоциаций, в стране возникло множество мелких, не имеющих глубоких корней «партий». Обычно это были группки людей, связанных общностью этнического происхождения, либо знающих друг друга по совместной учебе, или же одной веры, одного церковного прихода.