Чтение онлайн

Некогда: корабль уходит... Еще одно слово... Я приезжаю во Францию... Не забудь 13 февраля: от этого зависит участь моей жены и ребенка...

Прощай, друг. Вечная благодарность!

Симон".

– Агриколь... твой отец... скорее!
– закричала Горбунья.

С первых слов письма, которое, учитывая обстоятельства, пришлось так жестоко кстати, Дагобер побледнел, как мертвец. Волнение, усталость, истощение, вместе с этим последним ударом, свалили его с ног. Агриколь успел подбежать и поддержать старика, но тот скоро справился с минутной слабостью. Он провел рукой по лбу, выпрямился, глаза заблестели, на лице выразилось твердое решение, и он с мрачным воодушевлением воскликнул:

– Нет, нет! Предателем я не буду, не буду трусом, не боюсь я больше черных ряс, и сегодня же ночью Роза и Бланш Симон будут освобождены!

8. УГОЛОВЩИНА

Конечно, Дагобер только на одну минуту мог устрашиться тайных коварных интриг _черных ряс_, по его выражению, интриг, направленных против тех, кого он любил. Он только минуту мог колебаться в своем намерении освободить Розу и Бланш. Письмо генерала Симона разом покончило со всякими колебаниями: оно напомнило солдату его священный долг, и минутное уныние Дагобера сменилось спокойной, уверенной решимостью.

– Который час, Агриколь?
– спросил он у сына.

– Только что пробило девять.

– Мне необходим крепкий железный крюк... такой, чтобы он мог выдержать тяжесть моего тела и которым можно было бы в то же время зацепиться за выступ стены. Эта печь послужит тебе наковальней, молоток, верно, где-нибудь найдется, а что касается железа...
– солдат огляделся и, увидав довольно толстые железные щипцы для углей, подал их сыну, - то вот и железо... Ну, так скорее, сынок, принимайся за работу и сделай мне живо, что нужно...

При этих Словах Франсуаза и Агриколь с удивлением переглянулись. Кузнец, ничего не подозревая о решении отца и не зная о сделанных уже с помощью Горбуньи приготовлениях, ничего не понимал и молчал.

– Да ты что, не слышишь, что ли?
– говорил Дагобер, все еще протягивая сыну щипцы.
– Понимаешь, мне надо сейчас же сковать крюк.

– Крюк?.. Зачем, батюшка?

– Чтобы привязать его к веревке. Надо на конце его сделать ушко, чтобы продеть и хорошенько закрепить веревку.

– Но зачем эта веревка, этот крюк?

– Чтобы перелезть через монастырскую стену, если через дверь нельзя будет попасть.

– Какую монастырскую стену?
– спрашивала Франсуаза у сына.

– Как, батюшка!
– воскликнул Агриколь.
– Вы все еще думаете... об этом?

– А то как же?

– Но ведь это невозможно... Вы не можете этого сделать... не стоит и пытаться...

– В чем дело, сын мой?
– с беспокойством допрашивала Франсуаза.
– Куда хочет идти твой отец?

– Он хочет сегодня ночью пробраться в монастырь, куда заперли сестер Симон, и похитить их...

– Великий Боже!.. Муж мой, да ведь это святотатство!
– воскликнула Франсуаза, верная своим религиозным убеждениям. Она всплеснула руками и хотела подойти к мужу.

Дагобер, чувствуя, что его сейчас осадят мольбами и просьбами, решил не уступать и разом покончить со всем этим, чтобы не терять драгоценного времени и показать, что его решение непоколебимо. Серьезным, строгим, почти торжественным тоном он сказал, обращаясь к жене и сыну.

– Слушайте, друзья мои: когда человек моих лет решается на что-нибудь, он хорошо знает, на что идет... и тут уж ни сын, ни жена не могут повлиять на его решение... Всякий обязан делать то, что должно... и я решился исполнить свой долг... Избавьте же меня от лишних слов... Вы обязаны были употребить все старания, чтоб удержать меня... вы это сделали - и довольно: я хочу быть сегодня хозяином в своем доме...

Оробевшая Франсуаза не смела вымолвить ни слова и только умоляющим взором взглянула на сына.

– Батюшка...
– сказал тот.
– Позвольте мне сказать одно только слово...

– Говори...
– с нетерпением сказал отец.

– Я не хочу оспаривать ваше решение... но мне кажется, вы не знаете, какой опасности подвергаете себя!

– Я все знаю, - резко возразил солдат.
– Я знаю, что это очень серьезно... Но пусть никто не скажет, что я не пошел на все, чтобы исполнить свое обещание...

– Берегитесь, отец! Еще раз повторяю: вы не подозреваете, на какое опасное дело идете!
– с тревогой повторял Агриколь.

– Ну, поговорим об опасности... о ружье привратника, о косе садовника...
– презрительно пожимая плечами, сказал Дагобер.
– Ну, хорошо... положим, моя старая шкура там и останется, в этом монастыре... Так что же? Ведь у матери есть ты... двадцать лет жили же вы без меня?.. лишней обузой будет меньше...

– И я... я всему виной!
– воскликнула бедная старуха.
– Прав был Габриель, когда упрекал меня!..

– Успокойтесь, госпожа Франсуаза, - шепотом уговаривала ее Горбунья. Агриколь не допустит этого!

Кузнец после минутного колебания продолжал взволнованным голосом:

– Я слишком хорошо вас знаю, батюшка, чтобы думать, что вас может остановить страх перед смертельной опасностью...

– А о какой же опасности ты говоришь?

– О такой, перед которой и вы отступите, несмотря на свою храбрость...
– убежденным голосом, поразившим отца, проговорил молодой человек.

– Агриколь, - строго и резко сказал солдат.
– Вы говорите низости и наносите мне оскорбление.

– Отец!!

– Да, низости...
– с гневом продолжал старый воин.
– Разве не низость стараться отговаривать человека от исполнения его долга угрозами? Разве вы не оскорбляете меня, думая, что меня можно запугать?

– Ах, господин Дагобер!
– воскликнула Горбунья.
– Вы не поняли Агриколя!

– Слишком хорошо понял, - грубо отвечал солдат.

Потрясенный суровыми словами отца, но решившись, несмотря на его гнев, исполнить сыновний долг, Агриколь продолжал с сильно бьющимся сердцем: