Чтение онлайн

Роден смиренно следовал за преподобным отцом. Они оба вошли вслед за княгиней в ее кабинет.

Как только дверь за ними затворилась, княгиня, охваченная мучительным беспокойством, воскликнула, обращаясь к отцу д'Эгриньи:

– Что же случилось?

Вместо ответа преподобный отец со сверкающими от гнева глазами, побелевшими губами и исказившимся лицом взглянул на свою сообщницу и вымолвил:

– Знаете ли, до какой суммы простирается это наследство, которое мы ценили в сорок миллионов?

– Понимаю!
– сказала княгиня.
– Нас обманули... Наследство ничтожное... и ваши труды пропали даром!..

– Да, наши труды пропали даром!
– скрежеща от гнева зубами, отвечал преподобный отец.
– Навсегда!!! А речь шла не о сорока миллионах... а о двухстах двенадцати миллионах...

– Двести двенадцать миллионов?!
– с изумлением повторила княгиня, отступая назад.
– Этого быть не может...

– Я их видел, эти деньги, повторяю вам, видел, как нотариус их пересчитывал.

– Двести двенадцать миллионов!
– твердила княгиня.
– Но ведь это безграничное, неизмеримое могущество!.. И вы уступили!.. Вы не боролись!.. Не применили самых крайних средств!.. Не отстаивали до последней возможности!..

– Ах, княгиня! Я сделал все, что было возможно, несмотря на измену Габриеля, который как раз сегодня отрекся от нас... и вышел из нашего общества...

– Неблагодарный!
– наивно заметила княгиня.

– Дарственная, которую я окончательно оформил с помощью нотариуса, была так хорошо составлена, что, несмотря на протест этого бешеного солдата и его сына, нотариус вручил мне сокровище в руки.

– Двести двенадцать миллионов!
– повторяла княгиня.
– Право, даже не верится... точно сон...

– Да, - с горечью продолжал отец д'Эгриньи, - для нас это богатство и оказалось только сном!.. Нашлась приписка к завещанию, по которой срок явки шайки этих наследников отложен еще на три с половиной месяца. Теперь, когда все это известно... благодаря нашим же действиям, наследники знают о громадности суммы... Конечно, они станут остерегаться... и все погибло!

– Но что за проклятый человек принес эту приписку?

– Женщина.

– Какая женщина?

– Не знаю... какая-то кочующая особа, которую Габриель, по его словам, видел в Америке, где она спасла ему жизнь!

– Как же эта женщина попала сюда? Как могла она знать о существовании этой приписки к завещанию?

– Вероятно, все заранее было условлено с проклятым жидом, сторожем дома, семья которого занималась оборотами этого капитала в течение полутораста лет. Несомненно, у него были тайные инструкции... на тот случай, если явится подозрение, что наследники насильно задержаны... потому что в своем завещании Мариус де Реннепон предвидел, что наш орден будет следить за его потомством.

– А разве нельзя начать тяжбу относительно этой приписки?

– Затевать тяжбу... в нынешние-то времена? Судиться по делу о завещании, чтобы подвергнуться тысяче негодующих криков, без уверенности в успехе! И того уже, к несчастью, довольно, что слухи разнесутся повсюду!.. Ах! Это просто ужасно... в минуту достижения цели... после всех наших трудов! Дело, которое велось так заботливо и упорно в течение полутора столетий!

– Двести двенадцать миллионов!
– сказала княгиня.
– Да ведь с такими деньгами орден мог бы утвердиться не только за границей, но и здесь, во Франции, в самом ее сердце!

– Конечно!
– продолжал отец д'Эгриньи.
– И захватив в руки образование, мы овладели бы всем нарождающимся поколением! Политическое значение этого дела трудно переоценить. Затем, топнув ногой, он продолжал: - Я вам говорю, что можно сойти с ума от ярости!.. Такое дело... так ловко, умно и настойчиво проведенное!

– Итак, всякая надежда потеряна?

– Осталась одна надежда, что Габриель не отберет назад своего дара... А и его доля не мала: пожалуй, около тридцати миллионов.

– Но ведь это очень много!
– воскликнула княгиня, - почти столько, сколько вы и ждали... К чему же отчаиваться?

– Дело в том, что Габриель, несомненно, станет оспаривать эту дарственную и найдет возможность ее уничтожить, несмотря на всю ее законность. Теперь он ведь свободен, хорошо понял нас и окружен своей приемной семьей. Я повторяю, что все потеряно и надежды больше нет! Я хочу даже писать в Рим и просить разрешения уехать из Парижа на время. Мне опротивел этот город!

– Да, теперь я вижу, что надежды больше нет, раз вы... вы, мой друг, хотите чуть ли не спасаться бегством!

Отец д'Эгриньи, казалось, был совсем уничтожен и совершенно потерял всю жизненную энергию. Этот удар окончательно сломил его энергию. Он утомленно бросился в одно из кресел.

Во время предыдущего разговора Роден скромно стоял в стороне около дверей, держа в руках старую шляпу.

Два или три раза в течение беседы отца д'Эгриньи с княгиней бледное, мертвенное лицо социуса слегка краснело. Он находился в состоянии сосредоточенного гнева, и его вялые веки наливались кровью, как будто в результате яростной внутренней борьбы вся кровь бросалась ему в голову... Вскоре, однако, его угрюмое лицо покрылось прежней бледностью.

– Необходимо сейчас же написать в Рим, что мы проиграли. Это событие приобретает громадную важность, так как оно уничтожает великие надежды, которые на нем основаны, - проговорил уныло отец д'Эгриньи.

Он знаком указал Родену на письменный стол и резким повелительным тоном добавил:

– Пишите...

Социус положил на пол свою шляпу, почтительным поклоном ответил на приказание начальника и, подобострастно изогнувшись, склонив голову, пробрался боком к столу, возле которого и сел на кончик стула, смиренно ожидая приказаний.

– Вы позволите, княгиня?
– обратился отец д'Эгриньи к госпоже де Сен-Дизье, которая ответила жестом нетерпения, как бы упрекая маркиза в излишней формальности.

Глухим и сдавленным голосом отец д'Эгриньи диктовал следующее:

"Все наши надежды, близкие к полному осуществлению, неожиданно рухнули. Дело Реннепонов, несмотря на все хлопоты и ловкость, с какой оно велось, сегодня окончательно и бесповоротно проиграно. Это, к несчастью, более чем неудача: это самое гибельное событие для всего нашего Общества... несмотря на то, что его моральные права на это наследство, мошеннически утаенное от конфискации, - были очевидны... Моя совесть чиста, поскольку до последней минуты я делал все зависящее, чтобы защитить и укрепить наши права. Но, повторяю, следует считать это важное дело совершенно и безвозвратно потерянным и перестать о нем думать..."