Чтение онлайн

– А знаете, на "Гофолию" публики в зале бы столько не собралось, да еще такой избранной.

– Конечно! Разве можно сравнить жидкие завывания трагика с ревом льва?

– Я не понимаю, как это позволяют Мороку привязывать пантеру на цепь прямо на сцене. А вдруг цепь лопнет?

– Кстати, о порванных цепях... Вон маленькая госпожа де Бленвиль, хотя не тигрица... вон она во втором ярусе, видите?

– А ей пошло впрок, что она порвала супружеские узы, и... очень похорошела.

– А вот и прекрасная герцогиня де Сен-При... Да, здесь сегодня собралось лучшее общество... О себе я, конечно, умалчиваю.

– Точно в Итальянской опере... Какой веселый и праздничный вид!

– Что же... надо повеселиться напоследок... может быть, недолго веселиться придется!

– Это почему?

– А если в Париж придет холера?

– Как? Что?

– Разве вы верите в холеру?

– Черт возьми! говорят, она с тросточкой пробирается к нам с севера.

– Пусть сатана перехватит ее по дороге, чтоб нам не видать ее зеленой рожи!

– Говорят, что она уже в Лондоне.

– Счастливого пути!

– Я не люблю о ней говорить... Быть может, это слабость... но, знаете, невеселый предмет.

– Я думаю!

– Господа... я не ошибся... нет... это она!

– Кто она?

– Мадемуазель де Кардовилль! она вошла сейчас в литерную ложу с Моренвалями. Полное возрождение! Днем Елисейские Поля, вечером здесь!

– Правда, это она!

– Боже! Как хороша!

– Позвольте мне ваш лорнет.

– А? Какова?

– Очаровательна... ослепительна!

– И при такой красоте дьявольски умна, восемнадцать лет, триста тысяч дохода, знатное происхождение... и полная свобода!

– И подумать только, что стоило бы ей захотеть - и я завтра, даже сегодня, был бы счастливейшим человеком в мире!

– Можно сойти с ума или взбеситься!

– Говорят, что ее дворец на улице д'Анжу нечто волшебное. Рассказывают о спальне и о ванной, достойных "Тысячи и одной ночи".

– И свободна, как воздух... я все к этому возвращаюсь!

– Ах, если бы я был на ее месте! Я был бы чудовищно легкомысленным!

– Счастлив будет тот смертный, кого она полюбит первого!

– А вы думаете, их будет несколько?

– Если она свободна, как воздух...

– Вот и все ложи заняты, кроме той, литерной, напротив ложи мадемуазель де Кардовилль. Счастливы те, кто будут там сидеть!

– Видели ли вы супругу английского посла в ложе первого яруса?

– А, княгиню д'Альвамир... Каков у нее букет!

– Черт возьми!

– Желал бы я знать фамилию... этого букета.

– Черт возьми! Это Жерминьи.

– Как, наверно, польщены львы и тигры, что собрали такую избранную публику!

– Взгляните, как все смотрят на мадемуазель де Кардовилль!

– Она становится событием!

– Как хорошо она сделала, что показалась. Ведь ее выдавали за помешанную.

– Ах, господа! Вот рожа-то!

– Где? Где?

– Под ложей мадемуазель де Кардовилль.

– Это щелкунчик из Нюренберга!

– Деревянная кукла!

– Какие круглые, выпуклые глаза!

– А нос!

– А лоб!

– Да это шут какой-то!

– Тише, господа! Занавес поднимается.

Действительно, занавес поднялся.

Необходимо дать несколько пояснений, чтобы было понятно следующее.

На авансцене бенуара находились две литерные ложи. Одну из них занимали некоторые из тех лиц, о которых только что шла речь, а в другой сидел англичанин, тот самый эксцентрик, ужасное пари которого наводило жуть на Морока. Действительно, только обладая редким фантастическим гением Гофмана, можно было бы верно описать комичное и в то же время страшное лицо этого человека, выделявшееся на темном фоне ложи. Англичанин выглядел лет на пятьдесят, у него был лысый лоб странной конусообразной формы, брови, расположенные в виде двух ломаных линий, выпуклые глаза, поставленные очень близко друг к другу, совсем круглые и как будто остановившиеся, блестевшие зеленым огнем; длинный горбатый и острый нос, массивный, как у щелкунчика, подбородок, наполовину исчезавший в пышном галстуке из белого батиста, столь же сильно накрахмаленном, как и воротничок рубашки с закругленными краями, почти достигавший-мочки уха. Это на редкость худое и костлявое лицо обладало все же ярким и почти пурпуровым оттенком, подчеркивавшим зеленый блеск глаз и белизну белка. Громадный рот то неслышно насвистывал мотив шотландской джиги, то искривлялся в насмешливую улыбку. Туалет англичанина был утонченно изыскан: под голубым фраком с металлическими пуговицами виднелся жилет из белого пике, столь же безупречной белизны, как и пышный галстук; два прекрасных рубина украшали запонки. Он опирался о край ложи руками настоящего патриция, обтянутыми лайковыми перчатками. Зная страшную и жестокую цель его посещений, нельзя было смеяться над его шутовской внешностью: она возбуждала какой-то ужас. Можно легко понять чувство кошмара, испытываемого Мороком под влиянием пристального взгляда больших круглых глаз, терпеливо и с непоколебимой уверенностью выжидавших момента смерти - ужасной смерти укротителя зверей.

Над темной ложей англичанина, представляя приятный контраст, помещались в ложе бельэтажа мадемуазель де Кардовилль и маркиза Моренваль с мужем. Адриенна сидела ближе к сцене. Голубое китайского крепа платье с брошью из дивного восточного жемчуга, висевшего в виде подвесок, составляло весь наряд девушки, которая казалась в нем очаровательной. В руках Адриенна держала громадный букет из редких индийских цветов. Гардении и стефанотис сочетали матовую белизну с пурпуром ибискуса и яванских амариллисов. Госпожа де Моренваль, сидевшая по другую сторону ложи, была одета просто и со вкусом. Ее муж, стройный и красивый блондин, помещался сзади дам. Графа де Монброна ждали с минуты на минуту.

Напомним читателю, что ложа бельэтажа, расположенная напротив ложи мадемуазель де Кардовилль, была еще пуста.

Сцена представляла собою громадный индийский лес. На заднем плане большие тропические деревья, зонтичные и стрелообразные, вырисовывались на фоне скал и обрывов и только кое-где позволяли видеть красноватое небо. Боковые кулисы изображали то же, а налево от зрителя, почти под ложей Адриенны, находилась глубокая, темная пещера, образовавшаяся как будто вследствие вулканического выброса, так как над ней грудами высились обломки гранита. Этот суровый и величественно дикий пейзаж был выполнен с большим искусством; иллюзия была почти полной. Нижняя рампа, снабженная багровым отражателем, бросала на зловещий пейзаж затененные горячие тона, еще больше подчеркивавшие захватывающую и мрачную картину.

Адриенна, слегка наклонившись из ложи, с блестящим взором, слегка разрумянившимися щеками и трепетно бьющимся сердцем изучала декорации, представлявшие пустынный лес, стараясь воспроизвести перед своими глазами ту сцену, красноречиво описанную путешественником, где Джальма бросился с великодушной отвагой на разъяренную тигрицу, чтобы спасти жизнь раба, прятавшегося в пещере. Случаю было угодно, чтобы декорации необыкновенно напоминали описание. Поэтому она не сводила глаз со сцены и не обращала ни малейшего внимания на то, что делалось в зале. А между тем в ложе напротив, которая оставалась до сих пор пустой, происходило нечто весьма любопытное.

Дверь в ложу открылась. Смуглый человек лет сорока вошел в нее. Он был одет в индусское длинное платье оранжевого цвета, стянутое в талии зеленым поясом; на голове сидел небольшой белый тюрбан. Поставив впереди два стула и окинув взглядом зрительный зал, он вздрогнул; глаза его засверкали, и он быстро вышел.

Этот человек был Феринджи.

Его появление вызвало в зале любопытство: большинство удивленных зрителей не было столь заинтересовано, как Адриенна, изучением живописных декораций. Но интерес публики возрос, когда в ложе показался молодой человек редкой красоты, также в индийской одежде: в белом кашемировом платье с широкими откидными рукавами, в пунцовом с золотом тюрбане и с таким же поясом, за который был заткнут кинжал с рукояткой, усыпанной драгоценными камнями. Это был Джальма. С минуту он постоял в глубине ложи, почти равнодушно оглядывая зал, переполненный людьми... Затем с изящным и спокойным величием он прошел вперед и занял один из стульев. Через несколько секунд он оглянулся назад, как бы удивляясь, что не появляется в ложе то лицо, которое он ждет.