Чтение онлайн

– Да уж поднялись... там теперь!
– качая головой с испуганным видом, сказал слуга.

– А что сказал хозяин?

– Он в отчаянии... из-за этих, - слуга кивнул на пирующих.
– Он не знает, что и делать... послал меня к вам...

– А какого черта я могу сделать!
– сказал метрдотель, вытирая лоб. Надо было Этого ожидать... так неизбежно должно было случиться...

– Я здесь ни за что не останусь, если это начнется!

– И хорошо сделаешь... твоя испуганная физиономия и то начинает привлекать внимание. Иди к хозяину и скажи, что, по-моему, остается только ждать, что будет дальше.

Этот инцидент остался почти незамеченным среди разраставшегося шума веселого пиршества.

Один из гостей, впрочем, не пил и не смеялся. Это был Голыш; уставившись мрачным взором в пустое пространство и чуждый всему, что происходило вокруг него, он думал о Королеве Вакханок, которая могла бы быть такой веселой и блестящей на этой сатурналии. Только одно воспоминание об этой женщине, которую он продолжал безумно любить, еще могло вывести его из постоянного отупения. Странное дело! Жак только потому и согласился участвовать в карнавале, что этот безумный пир напоминал ему последний день, проведенный с Сефизой: тот веселый ужин после бала, когда Королева Вакханок с каким-то необъяснимым предчувствием провозгласила мрачный тост за приближающуюся к Франции эпидемию:

– За Холеру!
– сказала тогда Сефиза.
– Пусть она пощадит тех, кому хочется жить, и пусть убьет вместе тех, кто не хочет расставаться!

Думая об этих грустных словах, Жак углубился в тяжелые воспоминания. Морок, заметив его озабоченность, громко заметил:

– Жак! ты не пьешь? или вино надоело?.. может быть, хочешь водки?.. я велю подать...

– Ни вина, ни водки я не хочу!
– отрывисто ответил Жак и снова впал в мрачную задумчивость.

– И то правда!
– насмешливо заговорил Морок, нарочно возвышая голос. Надо поберечься... Я с ума сошел, предлагая тебе водку... В такое время быть перед бутылкой водки не менее рискованно, чем под дулом заряженного пистолета!

Голыш сердито взглянул на Морока, усомнившегося в его смелости.

– Так я не пью водки из трусости, по-твоему?
– воскликнул несчастный, затуманенный ум которого проснулся для защиты того, что он считал своим _достоинством_.
– Я не пью из трусости? Так, что ли, Морок? Отвечай!

– Полноте, милейший, - прервал его один из собеседников.
– Мы все доказали сегодня, что не трусы, а уж особенно вы, согласившись, несмотря на болезнь, сыграть роль Холеры!

– Господа!
– продолжал Морок, видя, что всеобщее внимание сосредоточилось на нем и на Голыше.
– Я пошутил, так как если бы мой товарищ имел неосторожность принять мое предложение, он бы проявил не отвагу, а безумие... К счастью, он благоразумно отказался от этой опасной шутки, и я...

– Гарсон!
– крикнул Голыш, в гневном нетерпении прерывая Морока.
– Две бутылки водки и два стакана...

– Что ты хочешь делать?
– притворился испуганным укротитель.
– Зачем это две бутылки водки?

– Для дуэли...
– отвечал холодным и решительным тоном Жак.

– Дуэль!
– воскликнули многие с изумлением.

– Да... дуэль... на водке, - продолжал Жак.
– Ты говоришь, что теперь столь же опасно выпить бутылку водки, как встать под дуло пистолета; ну вот, возьмем каждый по полной бутылке и увидим, кто первый отступит!

Необыкновенное предложение Голыша было одними принято с восхищением, другие же, казалось, смотрели на него с подлинным испугом.

– Браво, рыцари бутылки!
– кричали одни.

– Нет, господа, нет, это слишком опасно!
– говорили другие.

– В нынешнее время подобная дуэль... не менее серьезна, чем дуэль на смерть...
– прибавляли некоторые.

– Слышишь?
– с дьявольской улыбкой сказал Морок.
– Слышишь, Жак?.. Отступишь теперь, небось, перед такой опасностью?

При этих словах, напомнивших ему о том, чему он подвергался, Жак невольно вздрогнул. Казалось, ему внезапно в голову пришла новая мысль. Он гордо поднял голову, его щеки слегка вспыхнули, во взоре блеснуло какое-то мрачное удовлетворение, и он твердым голосом крикнул слуге:

– Да ты оглох, что ли? черт возьми! Тебе что сказано? Давай сюда две бутылки водки!

– Сейчас, месье!
– сказал слуга и вышел, испуганный предстоящими событиями этой вакхической борьбы.

Большинство тем не менее аплодировало безумной и опасной затее Голыша.

Нини-Мельница неистовствовал, топая, ногами и крича во все горло:

– Бахус и моя жажда! мой стакан и мой полуштоф! глотки открыты!.. Водку из горлышка!.. Шире! Шире, господа! Не касаясь губами!

И он поцеловал мадемуазель Модесту, как настоящий рыцарь на турнире, прибавив, чтобы извинить свою вольность:

– Любовь, вы будете королевой красоты! Я хочу попытать счастья стать победителем!

– Водку из горлышка!
– кричали все хором.
– Шире, шире! Не касаясь губами!

– Господа!
– с восторгом продолжал Нини-Мельница.
– Неужели мы не последуем благородному примеру милейшей Холеры (он показал при этом на Жака)? Он гордо провозгласил: _водку_... а мы ему гордо ответим: _пунш_!

– Да, да, жженку!

– И пунш лить прямо в горло!

– Гарсон!
– громовым голосом кричал духовный писатель.
– Есть у вас лохань, котел, чан, словом, нечто громадное, чтобы можно было соорудить грандиозную жженку?

– Вавилонскую жженку!

– Пунш - озеро!

– Пунш - океан!

За предложением Нини-Мельницы последовали другие с честолюбивым crescendo.

– Есть, месье!
– победоносно отвечал слуга.
– У нас как нарочно недавно вылудили медную кастрюлю, в которую войдет по меньшей мере тридцать бутылок! Она еще не была в употреблении!

– Давай сюда, кастрюлю!
– величественно приказал Нини.

– Да здравствует кастрюля!
– провозгласили все хором.

– Вылить туда двадцать бутылок вишневки, давайте шесть головок сахара, двенадцать лимонов, фунт корицы и огня... огня... всюду огня!
– продолжал командовать Нини-Мельница, испуская нечеловеческие вопли.

– Да, да, огня... всюду огня!
– подхватывал хор.

Предложение Нини-Мельницы дало новый толчок общему веселью. Самые безумные шутки и остроты скрещивались, смешиваясь с шумом поцелуев, которые срывали и щедро возвращали под предлогом того, что, быть может, не дождаться и завтрашнего дня... что остается покориться и т.д., и т.д. Вдруг среди воцарившейся тишины, в минуту безмолвия, часто наступающую в самых шумных собраниях, послышались какие-то мерные глухие удары над залой пиршества. Все замолчали и начали прислушиваться.