Чтение онлайн

Пораженный врач начал искать пульс на левой руке, которую Роден оставил в его руках, продолжая быстро писать правой.

– Какое чудо!
– воскликнул доктор, считая удары пульса.
– Уже целую неделю, и сегодня даже, пульс был неровен, перемежался, почти совсем падал... а теперь он поднялся... делается ровным!.. Я теряюсь!.. Что же случилось? Я не могу поверить своим глазам...
– спрашивал он аббата и кардинала.

– Преподобный отец сначала совершенно потерял голос, а потом, вследствие полученных грустных известий, впал в такое сильное, ужасное отчаяние, что мы несколько минут боялись за его жизнь, - рассказывал отец д'Эгриньи.
– И все же, напротив, у его преподобия явилось настолько силы, что он сам дошел до стола и вот уже десять минут пишет с такой светлой проницательностью, так ясно и разумно, что мы просто поражены.

– Сомненья нет!
– воскликнул доктор.
– Это страшное отчаяние, испытанное им, вызвало в организме изменения, превосходно подготовившие больного к тому кризису, который я желаю вызвать операцией!

– А вы все-таки хотите к ней приступить?
– тихо спросил аббат, пока Роден продолжал писать.

– Утром я еще мог колебаться, но теперь должен воспользоваться моментом возбуждения, за которым следует ожидать громадного упадка сил...

– Так что, - спросил кардинал, - без операции?..

– Эта счастливая, неожиданная перемена будет гибельна... а реакция может его убить, монсиньор...

– А предупредили вы его насчет серьезности операции?

– Насколько возможно!

– Не пора ли... его убедить... решиться на нее?

– Я сейчас за это примусь, монсиньор, - сказал доктор, и, подойдя к Родену, занятому своими мыслями и письмом до такой степени, что он не замечал ничего окружающего, доктор обратился к нему:

– Преподобный отец, желаете вы быть на ногах через неделю?

Роден отвечал самоуверенным жестом, обозначавшим "Да я уже и теперь на ногах!"

– Не полагайтесь на это, - говорил Балейнье.
– Это поразительное изменение в вашем состоянии будет продолжаться очень недолго, и если мы им не воспользуемся, чтобы произвести операцию, о которой я вам уже говорил, то я должен вам напрямик сказать, что... после такого потрясения... я ни за что не могу отвечать...

Родена поразили эти слова тем более, что он уже полчаса назад испытал, как непродолжительно было улучшение его здоровья при приятной новости, принесенной отцом д'Эгриньи; кроме того, он снова начал чувствовать страшное стеснение в груди.

Доктор, желая его убедить и думая, что он не решается, сказал:

– Словом, желаете вы жить? Да или нет?

Роден быстро написал следующий ответ: "Я дам себе отрезать и руки и ноги для того, чтобы остаться в живых. Я готов на все". И он хотел уже встать.

– Я должен вас предупредить - не для того, чтобы вызвать у вас колебания, а чтобы вы могли собраться с мужеством, - прибавил доктор, что эта операция страшно мучительна...

Роден пожал плечами и твердой рукой написал: "Оставьте мне только голову... берите остальное!"

Доктор громко прочел эти слова, и кардинал с аббатом д'Эгриньи переглянулись, пораженные столь непобедимым мужеством.

– Преподобный отец, - сказал Балейнье, - надо опять лечь в постель...

Роден написал: "Готовьте все... Мне надо написать несколько спешных распоряжений... когда будет готово, вы мне скажете".

Сложив и запечатав облаткой законченное письмо, он написал аббату: "Сейчас же отправить это письмо агенту, посылавшему анонимные письма маршалу Симону".

– Сию минуту, - ответил отец д'Эгриньи, - я поручу это надежному человеку.

– Ваше преподобие, - сказал Балейнье Родену, - если вы желаете непременно писать, - это можно делать и в постели, пока мы будем готовиться.

Роден кивнул головой и встал.

Но предсказание врача начало уже сбываться: иезуит едва мог простоять секунду на ногах и снова упал на стул...

Затем, чувствуя, что задыхается, он с тревогой взглянул на врача.

Желая его успокоить, Балейнье отвечал:

– Не тревожьтесь... надо только поторопиться... Обопритесь на меня и на господина аббата.

С их помощью Роден добрался до кровати. Он сел на нее и жестом велел, чтобы ему принесли бумагу и чернильницу. Портфель служил ему вместо пюпитра; иезуит, положив его на колени, продолжал быстро писать, время от времени останавливаясь, чтобы перевести стесненное дыхание. Он по-прежнему не обращал внимания на окружающее.

– Преподобный отец, - обратился Балейнье к д'Эгриньи.
– Можете ли вы помочь мне при операции? Обладаете ли вы для этого известным мужеством?

– Нет!
– отвечал аббат.
– На войне я решительно не мог присутствовать при операциях. Мне делается дурно при виде крови.

– Крови не будет, - сказал доктор, - но, пожалуй, будет хуже, чем вид крови! Тогда прошу вас прислать мне господина Русселе с инструментами и трех святых отцов для помощи.

Отец д'Эгриньи вышел.

Кардинал подошел к Балейнье и шепотом спросил:

– Он вне опасности?

– Если он перенесет операцию, монсиньор...

– А... вы уверены, что он перенесет?

– Ему я говорю: да, а вам скажу: надеюсь, что да.

– А если он не перенесет ее, то хватит ли у нас времени приобщить его с подобающей торжественностью? Ведь это требует известной проволочки...

– Вероятно, его агония протянется с четверть часа!

– Недолго... но делать нечего, надо и этим довольствоваться!

И кардинал, отойдя к окну и беззаботно постукивая пальцами по стеклу, погрузился в думы о блеске катафалка, который он желал воздвигнуть для Родена.

В эту минуту вошел господин Русселе, держа в руках большой четырехугольный ящик. Он подошел к комоду и разложил инструменты на мраморной доске.

– Сколько вы приготовили?
– спросил доктор.

– Шесть, господин доктор.

– Четырех довольно... но лучше иметь в запасе побольше... А вата не слишком сбита?

– Посмотрите.

– Очень хорошо.

– А как чувствует себя его преподобие?
– спросил ученик учителя.

– Гм! Гм!
– тихо отвечал доктор.
– Грудь завалило страшно, дыхание свистящее... голоса нет... но надежда на успех не потеряна...

– Я боюсь, чти преподобный отец не вынесет страшной боли.

– В таком положении надо рисковать всем... что делать! Ну-с, милейший, зажгите свечу... Наши помощники идут.