Чтение онлайн

Операция «Отсыревший заряд» была весьма глупой затеей. Она была сложной, рискованной и включала слишком много постановочных элементов («Необходимость бинтовать выдуманную рану чревата весьма опасными случайностями», — предупреждал Мастерман). В итоге операцию «Отсыревший заряд» отменили, к большой досаде Ротшильда, который компенсировал свое разочарование, самостоятельно взорвав все три «игрушки».

Согласно следующему плану, бомбы должны были случайно обнаружить, когда судно придет в Глазго. Вслед за этим все, бывшие на борту, будут подвергнуты допросу: «Когда „Ланкастер“ в следующий раз придет в Лиссабон, местные приспешники немцев непременно попытаются пообщаться с членами экипажа и в итоге будут считать, что в пути с судном случилось нечто странное, поскольку после возвращения в Британию всему экипажу учинили форменный допрос (именно это, скорее всего, скажут подвыпившие моряки). Этого хватит, чтобы устранить опасность, грозящую Зигзагу».

Итак, когда 25 апреля судно встало в док шотландского Ротсея, целая армия военных контрразведчиков поднялась на борт и начала обшаривать угольные бункеры, перебирая уголь кусок за куском. Пораженная команда заметила, что время от времени за борт летели куски угля, которые камнем шли на дно. Через пять часов один из офицеров, с головы до ног покрытый угольной пылью, показался из бункера, торжествующе сжимая в руках что-то, напоминавшее кусок угля. Затем все члены команды были подвергнуты допросу: особенно следователей интересовал заход с судна в Лиссабон и исчезновение помощника стюарда Хью Энсона.

Самовнушение, как всегда, сработало: моряки, не замечавшие в бывшем товарище по команде ничего необычного, теперь наперебой заявляли, что подозревали в Энсоне германского шпиона с того момента, когда он впервые поднялся на борт. Они вспомнили его золотой портсигар, кучу денег, похвальбы, незнание морского дела, хорошие манеры и образованность, «не соответствующую его положению». В ходе допросов всплыла целая куча зловещих признаков: как Энсон хвастался своими преступлениями, как он, купив выпивки на всех, улизнул из бара George's. Да что там говорить: он даже писал стихи и читал книги на французском! Один из членов команды увидел в стихотворении, написанном Чапменом, признаки закоренелого злодейства. «Поэтический уровень стихотворения не вызвал восторга у экипажа», — сухо заметил один из следователей. Для моряков «Ланкастера» собранные свидетельства означали лишь одно: Энсон был многоязычным, хорошо подготовленным нацистским шпионом, пытавшимся убить их всех с помощью «адской машины», спрятанной в бункере.

Чтобы подогреть поток сплетен, экипаж торжественно попросили хранить все происшедшее в строжайшей тайне. Слухи тут же понеслись по докам Глазго, подобно пожару, к великому удовольствию Рида: «Примерно 50 человек считают Зигзага немецким агентом и знают про историю с бомбами, что непременно вызовет дальнейшее распространение слухов: именно такого результата мы и добивались». Сплетни достигли ушей других матросов, а затем, через бесчисленные бары, просочились на другие суда, в другие порты, на берега других морей. В конце концов они достигли слуха владельца «Ланкастера», к его великой ярости: «Он не возражал против того, чтобы помочь агенту, пустив его на борт, однако полагал, что, когда агент оставляет на борту взрывчатку, это уже слишком».

Из самых грязных баров Европы история о германском супершпионе, пытавшемся устроить диверсию на британском корабле, дошла до ушей германского высшего командования, ФБР и правительства Великобритании. Копия дела Зигзага была отправлена Даффу Куперу, бывшему министру информации, ныне курировавшему секретные операции в качестве канцлера герцогства Ланкастер. Он, в свою очередь, передал документы Уинстону Черчиллю. Позже Купер упоминал о том, что «обсуждал дело Зигзага с премьер-министром, выразившим к нему живейший интерес». МИ-5 получила указание считать это дело высокоприоритетным и немедленно информировать Черчилля, как только контакт с Зигзагом будет вновь установлен.

Эдгар Гувер, шеф ФБР, также наблюдал за деятельностью Зигзага. Через Джона Цимпермана, связного офицера ФБР, работавшего в американском посольстве в Лондоне, Рид и Ротшильд передавали американскому правительству «подробные меморандумы» о работе Чапмена. «Я обещал мистеру Гуверу, что дам ему возможность получать информацию о диверсионных планах в обмен на сотрудничество», — писал Ротшильд. Чапмен быстро становился секретной суперзвездой мирового масштаба. В Вашингтоне и Уайтхолле, в Берлине и Париже его подвиги, реальные и выдуманные, становились предметом обсуждения, восхищения, любопытства.

И именно в это время Зигзаг-Фриц, самый секретный агент «наиболее секретных источников», пропал из радиоэфира, резко и бесповоротно.

21

«Ледяной фронт»

Штефан фон Грёнинг никогда не распространялся о тех ужасах, которым ему пришлось стать свидетелем во время своей второй ссылки на Восточный фронт, однако этот опыт, несомненно, «оказал на него огромное влияние». Он рассказывал лишь об одном эпизоде, когда он должен был открыть закрытую коммунистами церковь в каком-то городке, захваченном немцами. Он помнил, как сельские жители, входя в храм, падали на колени. Фон Грёнинг не отличался религиозностью, однако и его тронуло проявление столь глубокой набожности в разгар жестокой войны. За последние несколько месяцев он постарел на несколько лет. Он поседел, его лицо обвисло и приняло нездоровый желтоватый цвет. По утрам руки у него тряслись, и остановить тремор могла лишь первая утренняя рюмка. Его рассеянное высокомерие исчезло под напором ледяных ветров России. В свои сорок пять фон Грёнинг выглядел стариком.

Тем не менее прямая фигура в армейской шинели, дожидавшаяся за барьерами в аэропорту Осло, была безошибочно узнаваемой. «Спасибо Богу, ты жив», — проговорил фон Грёнинг. «Он казался по-настоящему взволнованным». Чапмен тоже был искренне рад видеть «старика»: его симпатия, поблекшая за месяцы его предательства, продолжавшегося и поныне, вспыхнула с новой силой. Фон Грёнинг представил стоявшего рядом с ним круглолицего мужчину с намечающейся лысиной, в форме офицера флота, как капитана Джонни Хольста, назвав, в порядке исключения, настоящее имя. Капитан приветливо улыбнулся и на плохом английском поздравил Чапмена с прибытием в Норвегию.

По дороге в город фон Грёнинг заявил, что Чапмен вскоре получит возможность «наслаждаться заслуженным отдыхом», но перед этим ему предстоит еще один допрос, и, кроме того, он должен подготовить подробный и обстоятельный отчет для отправки в Берлин.

Фон Грёнинг прибыл в Осло несколькими днями ранее, поселившись в отличной «холостяцкой квартире» в доме номер 8 по Гроннегате, где он теперь открыл бутылку норвежского «аквавита», чтобы отпраздновать благополучное возвращение Чапмена. Вечеринка началась. Первой пришла симпатичная юная девушка по имени Молли, за ней прибыли крепкий, неглупого вида немец по имени Питер Хиллер и поляк Макс с длинными волосами, увешанный крикливыми украшениями. Эдди плохо потом помнил свою первую ночь на норвежской земле, вспоминал лишь, что «гости, казалось, были рады видеть его, все они шумно радовались его успеху в Англии», и больше всех — сам фон Грёнинг. Чапмен поинтересовался судьбами бывших сотрудников нантского подразделения абвера, однако его бывший шеф говорил о них весьма уклончиво. По его словам, Уолтер Томас был в Берлине, но вскоре должен был прибыть в Осло, чтобы вновь принять на себя обязанности «компаньона» Чапмена. Чапмен про себя застонал: молодой нацист с его страстью к английским народным танцам был слишком мрачной, даже, пожалуй, зловещей компанией. Любитель выпить Хольст, развалившийся на диване и напевавший какую-то застольную немецкую песню, казался куда более приятным товарищем по развлечениям. Вскоре между Хольстом и Хиллером разгорелось нешуточное соперничество за прелестную Молли — и тут Чапмен провалился в сон.

Допрос начался на следующее утро, невзирая на жестокое похмелье, равно терзавшее и того, кто задавал вопросы, и того, кто отвечал на них. Фон Грёнинг обладал истинным талантом в искусстве допроса. Кроме того, он близко знал Чапмена и мог легко распалить его гордость, вызвать гнев или уколоть самолюбие. Временами его глаза под тяжелыми веками казались совершенно сонными, — однако он тут же задавал резкий и неожиданный вопрос, заставлявший Чапмена обливаться холодным потом. Допрос продолжался две недели, каждое сказанное слово записывалось, после чего запись расшифровывала Молли Стирл — та самая гостья с вечеринки, оказавшаяся секретарем отделения абвера в Осло. Фон Грёнинг допрашивал его безжалостно и дотошно, однако что-то иное было в его манере говорить с Чапменом, что-то, отличавшее их беседу от подробных допросов, которым его подвергли в Испании, Франции и Берлине. Фон Грёнинг явно желал, чтобы Чапмен прошел испытание: если тот ошибался в фактах или хронологии, бывший шеф мягко направлял его в нужное русло, сглаживал несоответствия и лишь потом двигался дальше. Фон Грёнинг был на стороне Эдди, он желал ему успеха, — как ради самого Эдди, так и ради себя.

Чапмен чувствовал, что их отношения изменились. Прежде, в Нанте, он всецело зависел от воли фон Грёнинга, старался заслужить его похвалу и был горд его вниманием. Теперь они не то чтобы поменялись ролями, но были уже практически на равных. Чапмену было необходимо, чтобы фон Грёнинг поверил ему, тот же, в свою очередь, нуждался в успехе Эдди, в нарушение всех правил безмолвно предлагая ему поддержку. Временами казалось, что он испытывает к Чапмену некое подобие заискивающей благодарности: ведь без него фон Грёнинг, быть может, до сих пор утопал бы в крови и грязи на Восточном фронте. Фон Грёнинг гордился своим протеже и к тому же доверял ему, что, по мнению самого Чапмена, было лучшей гарантией его безопасности. Статус фон Грёнинга в абвере упал после исчезновения Чапмена; возвращение агента подняло его акции на прежнюю высоту. Чапмен был не просто очередным агентом: он был «инвестицией в карьеру», человеком, которого «он сотворил» в германской секретной службе, и оба знали об этом.