Чтение онлайн

Письмо содержало «рецепт» укрепления позиций Л. Троцкого в РКП(б). «Спасением, таким образом, был бы крупный кризис, представляющий угрозу для революции: тогда бы вся партия обратилась к Троцкому как единственно способному разобраться в ситуации и уверенно в ней ориентироваться; Т. создан для героических периодов, а не для рутинного и прозаического времени, когда требуется работа в кулуарах» [205] . А. Я. Гуральский следующим образом 8 декабря прокомментировал этот пассаж из послания Суварина: «Борис, боящийся, что Л[ев] Давидович] умрет раньше, чем русское крестьянство будет «зрело» для бонапартистского переворота, и дающий указания, как соответственно этой задаче разлагать французскую партию, — это не слишком преувеличенная характеристика ненависти правой к Коминтерну».

А. Трен предложил исключить тройку решением политбюро, однако А. Гуральский настоял, чтобы это было сделано на партийной конференции. «…Если часть ЦК солидаризуется с ними (т. е. с оппозиционерами. — М. П.) — получится кризис, которого в действительности нет, кроме того — надо их сей разбить поглубже, чем только исключение», — аргументировал А. Гуральский свое предложение. В. Делягард, П. Монатт, А. Росмер были исключены почти единогласно при двух воздержавшихся делегатах, не имевших информации о мнении своих организаций.

В качестве анонимного «делегата от Исполкома Коминтерна» А.Я. Гуральский выступал на четвертом съезде ФКП в январе 1925 года в Клиши. Встреченный пением Интернационала, он посвятил большую часть своего выступления итогам борьбы с оппозиционерами в ФКП, связав их с успехами «большевизации» [206] .

Лоренцо Ванини, посетивший съезд в Клиши, писал 27 января 1925 года в письме Г. Е. Зиновьеву: «Громадное впечатление произвела речь представителя Коминтерна. Говорил он просто, убедительно и с жаром…»В конце письма И. Степанов дал оценку деятельности А. Я. Гуральского: «В заключение два слова о представителе Коминтерна. Без преувеличения надо сказать, что он совершил и совершает колоссальную работу. Его активность громадная. Почти половина делегатов его лично знают и приходили с ним совещаться. В Политбюро и в ЦК всегда внимательно прислушиваются к его предложениям. Все им восхищаются. С другой стороны, однако, он принужден работать в тяжелых условиях. За мое пребывание он каждый вечер имел другую квартиру. В смысле документации дела его скверные. Документация у него случайная. А запросы и требования политруководства валятся к нему со всех сторон» [207] .

В избранный съездом новый состав Центрального Комитета среди прочих впервые вошел и Андре Марти. Сделать это представителю ИККИ удалось не без давления. «…Надо будет втянуть в ЦК ряд новых людей, — делился своими соображениями А. Гуральский в письме, отправленном в ИККИ еще 14 декабря 1924 года. — Я — за Марти в ЦК, некоторые руководящие товарищи сомневаются в связи с его анархистскими выходками».

Свою оценку значения съезда в Клиши А. Я. Гуральский дал в третьем номере за 1925 год журнала «Коммунистический Интернационал». «Прошлогодний кризис изжит Французской компартией. Она вышла из него с большей, чем когда бы то ни было, сплоченностью, силой и влиянием на рабочие массы — в особенности в Парижской области. Кризис этот, как теперь понятно каждому, был кризисом роста» [208] , — утверждал он. В новом органе ФКП «Кайе дю большевисм», сменившем в конце 1924 года «Бюллетэн коммюнист», стали появляться передовицы, подписанные инициалами О. Л.

А. Я. Гуральский стремился обеспечить координацию деятельности различных коминтерновских органов во Франции. В одном из писем он писал в Москву: «Я просил бы, когда присылают ряд тов[арищей], сообщать, для чего они приехали, они здесь неизбежно будут толкаться в противном случае без дела и отымать у всех время. Для какой работы Harry [209] , для какой — молодой константинополец, в чье распоряжение и т. д. Сейчас беспорядок в этом отношении полнейший». Но как можно было добиться слаженных действий, когда даже на высших этажах коминтерновской иерархии хватало неразберихи и несогласованности. Двумя неделями позже А. Я. Гуральский писал «Михаилу» (И. Пятницкому) в ИККИ: «Дорогой товарищ, в ответ на Ваше письмо насчет приезжих товарищей: есть один товарищ, о приезде которого, кажется, и Вы не знаете, меня еще не оповестили о его приезде, он, по-видимому, от молодежи (т, е. от КИМа. — М. П.)».

А вот шифровка Григория Зиновьева, отправленная Дюпону в самом конце января 1925 года. Она приоткрывает закулисье взаимоотношений коммунистов с французскими социалистами: «Мне сообщили, что Верфейль, Морис Морен и другие серьезно хотят создать левое крыло в Социалистической партии и обращаются за нашей помощью. По-моему, к этому следует отнестись серьезно. Сообщите мне ваше мнение» [210] . Особую пикантность этому документу придает тот факт, что Рауль Верфейль 19 октября 1922 года был исключен из компартии за деятельность, несовместимую с коммунистическими принципами.

Деньги действительно стали выделяться, и причем регулярно. Согласно документам, забытым членом политбюро ФКП Жоржем Марраном в октябре 1927 года в парижском такси, Жан Морен по кличке Морис ежемесячно получал от компартии на издание своей газеты «Этансель сосьялист» 4500 франков. Однако сам Ж. Морен всегда отрицал свою финансовую зависимость от коммунистов.

Абраму Гуральскому в Париже приходилось заниматься и внутрипартийными делами российских коммунистов. Весной 1925 года живший в России американский журналист Макс Истмен опубликовал книгу «После смерти Ленина», в которой поведал о многих тайнах Кремля, в том числе и об обстоятельствах появления последних статей В. И. Ленина, его «Письма к съезду», именовавшегося в партийных кулуарах «завещанием». Лев Троцкий изображался Истменом как один из немногих искренних лидеров российской революции, ставший жертвой интриг вчерашних соратников. Книга вызвала запросы руководителей ряда компартий, включая французскую, к Троцкому, интересовавшихся тем, насколько изложенное соответствует действительности, и спровоцировала новый раунд борьбы в большевистском политбюро.

Видимо, выполняя соответствующее задание Коминтерна, А. Я. Гуральский собирал информацию об обстоятельствах появления книги. В одном из своих июльских писем за 1925 год он сообщал: «Насчет Истмена. Он был когда-то знаком с Джоном Ридом и был в одной из американских групп, Потом он ушел из партии, он поэт, человек богемы с двусмысленными связями. Он муж сестры Крыленко, которая работает в Париже и работала в Лондоне. Отсюда связь с кругами миссии, знание и полузнание ряда вещей о партиях и т. д.». Позже Абрам Гуральский передал, что исключенные из ФКП «правые уклонисты» предлагали перевести книгу М. Истмена на французский язык бывшей сотруднице «Юманите» Алиез Галлен («образованный и верный коммунизму товарищ, несмотря на уклоны»), но после того, как та отказалась, за дело взялся сам Альфред Росмер.

Итогом инцидента стало публичное осуждение Л. Троцким сначала в заграничной прессе, а затем в журнале «Большевик» книги Макса Истмена, квалифицированной как «клевета». Таким образом, И. Сталин одержал еще одну победу над своим соперником. Торжествуя, он не без основания заметил: «Троцкий на брюхе подполз к партии».

Кто знает, может быть, знакомство с Максом Истменом и стало истинной причиной расстрела в 1938 году после 20-минутного (!) судебного разбирательства прокурора РСФСР, а позже народного комиссара юстиции РСФСР Николая Васильевича Крыленко? Формально же основанием для ареста стала справка заместителя начальника 1-го отделения 4-го отдела ГУГБ НКВД СССР Якова Наумовича Матусова, подготовленная по письменному указанию Н. И. Ежова на оснований показаний арестованного 27 января 1937 года Евгения Брониславовича Пашуканиса [211] . Н. И. Ежов предусмотрительно уведомил, что акция согласована с ЦК ВКП(б). А беспартийная сестра наркома Елена Крыленко, отработав секретарем советского. посольства в Париже, отказалась вернуться в Москву, став невозвращенкой. Позже она вступила в активную переписку с Л. Троцким. Видимо, был все-таки у заместителя председателя Госполитуправления при НКВД РСФСР Генриха Ягоды сыскной нюх, подвигнувший его написать 18 июня 1922 года докладную записку И. В. Сталину с предложением исключить Е. В. Крыленко из состава делегации на Гаагскую конференцию. И не случайно вскоре он стал вторым заместителем председателя ОГПУ, а позже главой НКВД СССР.

Абрам Гуральский немедленно отреагировал на дошедшие до Франции слухи о возникновении в РКП(б) разногласий между Г. Зиновьевым и И. Сталиным, направив 9 июля 1925 года в Москву послание, в котором так обрисовал настроения различных фракций французского правящего класса: «Круги, связанные с германской индустрией, группируются вокруг «Матэн», явно выступая за антисоветский пакт, ведут травлю против СССР, пуская в ход все английские выдумки. Вся масса крупной буржуазии и ее наиболее серьезные органы колеблются, боятся идти с Гинденбургом, опасаются попасть в английскую кабалу и берут очень осторожный тон в последние дни. Характерна статья в «Тан» по поводу кризиса в РКП, инспирированная, по-видимому, «хорошо осведомленными людьми», в которой основной тон: РКП становится национальной партией, даже «Сталин за перерождение партии», Коминтерн будет сдан, словом, «большевики способны эволюционировать».Что ж, предположение французской газеты сбылось, хотя и не так быстро, как этого ей хотелось…

Через две недели А. Я. Гуральский был арестован французской полицией. Накануне он послал очередное заявление в ЦК РКП(б) и Президиум ИККИ с просьбой отозвать его в СССР ввиду того, что он с 1919 года находится на заграничной работе. Был ли ответ — неизвестно.

Сохранилось письмо А. Я. Гуральского, переданное им по дороге в тюрьму, в котором он неряшливым почерком с претензией на беллетристику описал первые дни своего заключения в полицейском участке: «В грязной, этапной камере полицейского депо нас было пять человек. Камера была тесная, на пять человек — три кровати, повернуться негде было; клозет открытый, как будто нарочно вымазанный всевозможными испражнениями, дуло со всех сторон, а воздух, несмотря на это, был тяжелый, смрадный, душный. После двух бессонных ночей в полиции ломили суставы, ноги подкашивались, камера как бы ползла в тумане — все почти арестованные были избиты при аресте. И как-то не верилось, что в пятнадцати минутах ходьбы от этого дома зажигаются тысячи веселых огней нарядных парижских бульваров и идет та беспечная, шумная, показная жизнь, которую подчас и серьезные люди принимают за настоящую жизнь Парижа. В этапной камере каждый жил своим делом, своими допросами, своими горестями, объединяло всех острое чувство голода и недовольство существующими порядками. И как разнообразно было народонаселение: молодой, но уже знакомый всему Парижу артист лучших кабаре дал объявление в газетах, что устраивает большое представление, собрал большие деньги, промотался, стал продавать имущество, пытался выплатить деньги, но было уже поздно, его арестовали…»