Чтение онлайн

В этом и кроется объяснение того, почему Христос так глубоко потрясает душу восточного христианина, почему Он, по словам Достоевского, становится единственной любовью русского народа. Ведь ответить на кенозис Христа можно только любовью: «Будем любить Его, потому что Он прежде возлюбил нас» (1 Ин. 4, 19). До тех пор, пока Бог открыто не показывал Своей любви к людям, они не могли любить Его. Правда, они благодарили Его и дрожали от страха, видя проявления Его силы, но «боящийся несовершенен в любви», ибо «в любви нет страха» (1 Ин. 4, 18). Человек любит Бога всем сердцем только тогда, когда обращается к Нему ведомый не страхом и даже не благодарностью, но дружелюбием. Однако это дружелюбие и тем самым подлинная любовь человека к Богу требует, чтобы Бог первым явил Свою любовь к человеку, чтобы Он отдал Себя человеку, с ним объединился, как того просит сама сущность любви. Все это осуществилось во Христе. Христос есть откровение величайшей любви Бога к человеку, поэтому человек и отвечает на это откровение своей любовью ко Христу. Кенозис Христа есть то пламя, которое в сердце человека зажигает любовь. «Мы благоговеем перед тем величайшим самоуничижением, какое добровольно принял на Себя страдавший за нас Христос. Мы знаем Господа, как Царя неба и земли… Одновременно с этим Он переносит поношения, клевету и гонения от Своих врагов. И до крайних глубин самоуничижения Он доходит в последние дни Своего земного подвига, когда оплеванный, израненный, поруганный, прибивается ко кресту». [146]

Именно самоуничижение Христа глубоко впечатляет чуткую восточную душу, которая, возможно, лучше, нежели высокомерная западная душа, понимает смысл кенозиса и вместе необходимость ответить на любовь Христа любовью. Во Христе кенозис Бога ощущается особенно ярко, и именно поэтому Христос становится непреложной любовью восточной христианской души. Даже русские нигилисты и атеисты, отрицающие Бога и смысл жизни, не смогли вырвать Христа из своего сердца. Вспомним хотя бы только одного Кириллова, героя Достоевского из его романа «Бесы» (1871) – этого последовательного и строгого безбожника, который все-таки зажигает лампаду перед иконой Христа и самого Христа считает «высшим на всей земле», какого «не было ни прежде ни после» и «не будет такого же никогда». [147] Этот пример – превосходное указание на отношение восточного человека со Христом. Восточный человек не может полностью отвергнуть Христа, он не может забыть о Нем, ибо Христос всегда предстоит перед ним как воплощение великой, бескорыстной, жертвенной любви.

Вот почему Восточная Церковь считает величайшим страданием, которое только может причинить человек Христу, не страдание плоти, вызванное нанесением ударов, возложением тернового венка, распятием, и даже не богохульство и не клевету наивных людей, но отречение от любви, которое всегда может превратиться в предательство. Поступок Иуды– вот что интересует восточное богословие и страшит восточное благочестие. В богословии Восточной Церкви постоянно обсуждается вопрос, что означает то, что один из апостолов Иисуса, то есть один из тех, кто был Им призван и облечен доверием, предназначение которого состояло в строительстве Царства Божьего на земле, Его оставляет. Оставляет не по причине каких-то разногласий во взглядах и в способе действия или каких-то сугубо личных вещей – нет. Иуда коварно предает Его ради денег. До какой же степени подлости должно дойти сердце, чтобы отважиться на такой поступок? Какая тайна кроется в этом Иудином поступке? Какое место он занимает в замысле Божьем? Как этот поступок согласуется с призванием человека быть вечно счастливым? Как его совместить с человеческой свободой в связи с Богом и самим собой? – Вот вопросы, которые предательство Иуды вызывает в сознании восточного богослова и на которые он активно ищет ответа. [148]

Тоже самое происходит и с Восточным благочестием. В прославлении Христа это предательство играет весьма заметную роль. В византийских богослужениях Великого Четверга и Великой Пятницы Восточная Церковь очень мало говорит о конкретных страданиях Христа на протяжении всего Его пути на Голгофу, то есть о всем том крестном пути, который прошел Спаситель в эти дни. Зато о предательстве Иуды здесь говорят постоянно, особенно на утреннем богослужении Великого Четверга и в антифонах Великой Пятницы. Мотив предательства, наряду с мотивами мистического пира, самоуничижения и смерти, красной нитью проходит через все богослужение этих дней. С огромным волнением Восточная Церковь говорит о поступке Иуды, как о величайшем злодеянии. Отречься от любви ко Христу, предать Его не было абсолютно никакого, ни малейшего, основания, даже если предположить, что это было вызвано только самовнушением, ошибкой, недоразумением, порожденным человеческой слабостью. «Кий тя образ, Иудо, предателя Спасу содела, – спрашивает Восточная Церковь в Великую Пятницу – еда от лика тя апостольска разлучи; еда дарования исцелений лиши, еда со онеми вечеряв, тебе от трапезы отрину; еда иных ноги умыв, твои же презре?» (Утреня, Седален, глас 7). [149] На все эти вопросы Иуда должен ответить отрицательно: Христос не сделал абсолютно ничего такого, что могло бы оскорбить сердце Иуды, попрать его достоинство, унизить его как человека. Любовь Христа к Иуде была безупречна и ничем не омрачена. Так что же побудило его отречься от любви к своему Учителю и Господу? Как мог он предать Христа, Который недавно умыл ему ноги, Который преклонился перед ним – не только как человек, но и как Бог? Восточное благочестие не находит для этого потупка никакого оправдания и поэтому переживает его как ужасающее злодеяние, глубоко потрясающее душу всякого человека.

Но не только Иуда не имел никаких оснований для предательства Христа. Ни один человек не имеет ни малейшего основания для отречения от своей любви к Спасителю. Восточная Церковь претерпевает и критику и открытые нападки в свой адрес, ибо знает, что человеческое ее начало грешное и поэтому раскаяние в совершенных ошибках необходимо. Но она не допускает никакой критики по отношению ко Христу. Тот, кто отрекается от своей любви ко Христу, грешит пред Ним как Другом человеков, обнаруживая свою глубокую духовную испорченность. Ведь предать Христа значит отвергнуть Его как Спасителя и тем самым погубить самого себя: «Днесь Иуда оставляет Учителя, и приемлет диавола, ослепляется страстию сребролюбия, отпадает Света омраченный» (Антифон 4-й, глас 5), – поет Восточная Церковь в Великую Пятницу. [150] Поэтому, когда советский писатель Демьян Бедный (1883-1945) попытался в своих произведениях изобразить Иуду как революционера, а его предательство представить как бунт пролетариата, [151] этим он никого не убедил, даже самих коммунистов: никто в России не мог считать Иуду героем и видеть в нем одного из основоположников пролетариата. В сознании русского народа Иуда был и остается предателем – и больше никем. Сегодня даже советские писатели к таким нелепостям не прибегают, ибо никакое возвеличение Иуды не умалит его поступока, который навсегда останется тайной беззакония.

В Великий Четверг в литургии св. Василия Восточная Церковь вместо херувимской песни поет тропарь, в котором говорится: «Вечери Твоея тайныя днесь, Сыне Божий, причастника мя приими: не бо врагом Твоим тайну повем, ни лобзания Ти дам яко Иуда, но яко разбойник исповедаю Тя: помяни мя, Господи во Царствии Твоем». [152] В этих словах нашло глубокое отражение отношение восточного христианина ко Христу. Человек может стать злодеем – грешником, но он не должен становится предателем. Не Магдалина и не злодей страшат Восточную Церковь, но Иуда. Магдалина пала на колени у ног Христа, обливала их слезами и утирала своими волосами и мазала миром (ср. Лк. 7, 37-38); злодей просил Христа помянуть его во Царствии Своем (ср. Лк. 23, 42); Иуда же умер смертью самоубийцы, отвергнутый всеми и отпавший от Бога (ср. Мф. 27, 4: «что нам до того? смотри сам»; Лк 22, 48: «Иуда! целованием ли предаешь Сына Человеческого?»). Ответить на кенозис Христа, на это выражение высочайшей любви к нам, предательством значит поступить действительно демонически, а ведь демонизм влечет за собой уничтожение, как естественный результат бессмыслицы и беззакония. Именно этого страшится Восточная Церковь, предаваясь размышлениям об этом в дни Христовой муки.

Ни один человек не может равнодушно относиться к любви Христа, ибо ни один человек не может быть безразличен к Его кенозису. Страдающего и умирающего за нас Христа мы можем или любить, несмотря на наши многочисленные моральные проступки (случай Магдалины), или Его предать (случай Иуды), даже и не получив за это ни одного сребренника. Но не ответить любовью на Величайшую Любовь уже есть предательство последней. Поэтому Христос живет в современной истории как разделяющий меч (ср. Мф. 10, 34-37) – главное не Его учение и не нравственные требования, но Его Личность, которая требует от нас личного ответа и разделяет любящих Его и отрекшихся от Него.

Кенозис Бога приводит нас не только к пониманию глубокой любви восточного христианина ко Христу, но и к осознанию отсутствия идеи подражания Христу в аскетической практике Восточной Церкви; идеи, которая на Западе широко распространилась особенно после выхода в свет книги «О подражании Христу» (De immitatione Christi), приписываемой Фоме Кемпийскому (15 век). Главная мысль книги содержится в том, что Христос для нас пример для подражания, которому мы должны следовать уже в этой жизни, должны наследовать Его добродетели и совершенствовать свою жизнь. Христианское совершенствование есть не что иное, как подражание Христу в личном бытии. Всякий христианин должен стать малым или «вторым Христом», об этом говорят достаточно часто. Христовы добродетели и все Его поведение должны стать мерой наших добродетелей и наших поступков. Это и есть подражание Христу или путь христианского совершенствования. [153]

Аскетам Восточной Церкви эта идея чужда. «Мистика подражания Христу, которую мы наблюдаем на Западе, чужда духовной жизни Восточной Церкви» [154] , ибо это не её путь. Попытки подражать Христу могут приблизить человека к Спасителю только чисто внешне. Такая установка Восточной Церкви сразу может показаться достаточно странной. Почему в своей жизни христианин не может поступать так, как поступал Христос? Почему он не может считать Спасителя образцом всего своего бытия? Разве св. ап. Павел не велел христианам облечься во Христа (ср. Рим. 13, 14), то есть уподобиться Ему – не внешне, но внутренне? Однако, если мы углубимся в восточное переживание Христа как Агнца Божьего, тогда неприятие идеи подражания Христу нам станет понятным. Человек может и должен соединиться со Христом: это непреложная истина всего Христианства – в том числе и Восточной Церкви. Однако путь Восточной Церкови к этой истине отличен от пути Западной. Он другой, другой потому, что и Самого Христа Восточная Церковь переживает и осознает иначе, нежели Западная.

Как уже не раз говорилось, Христос для Восточной Церкви есть полнота божественного и человеческого. Такой целостный взгляд на Христа, без попытки отделить Его Божество от Его Человечества, такой вселеннский взгляд, объемлющий небо и землю, как раз и свойственен Восточной Церкви. И именно исходя из этого, Восточная Церковь осмысляет и прославляет Христа. Так кто же может осмелиться осуществить эту полноту в себе – в своем очень ограниченном, очень узком бытии? Ведь если Христа мы переживаем как образец, которому должны подражать, тогда мы обязательно обращаемся к Его исторической жизни на земле: к Назарету, к Его странствиям по Палестине, к Его взаимоотношениям с Матерью и апостолами, с иудеями и язычниками, к Его страданию и смерти, ибо только обращаясь к Его земной жизни, можно говорить о Его добродетелях и о Его поступках. Но ведь, как уже говорилось, эта внешняя сторона исторической земной жизни Христа Его не исчерпывает. Земная жизнь Христа не раскрывает и не выражает вселенской полноты Христа. Кенотическая форма этой жизни или, иначе говоря, образ раба скрывает от нас Лицо Христа и не позволяет нам увидеть Его, понять до такой степени, чтобы смочь Ему подражать. Поступки Христа в Его земной жизни не однозначны. Когда нас охватывает желание им подражать, мы тут же сталкиваемся с неразрешимыми противоречиями. Какому Христу мы должны подражать? Тому ли, Который изгнал торговцев из храма, или Тому, Который подчинился иудеям на Елеонской горе? А может Тому, Который не осудил прелюбодейницу, или Тому, Который адским судом грозит фарисеям и знатокам Писания? Глубокой антиномией отмечена вся земная жизнь Христа. Мы этой антиномии не в силах разрешить, ибо это означало бы понимание существа не только человечности, но и божественности. Поэтому вряд ли мы можем подражать этой противоречивой жизни, сделав отдельные события и поступки этой жизни мерой своих поступков. Восточная Церковь упрекает западных христиан, будто те, желая подражать Христу, забывают о Его Богочеловеческой полноте, а если и не забывают, то поддаются искушению змея и пытаются быть «как боги» (Быт. 3, 5). В этом отношении подражание Христу превращается, объективно говоря, в гордыню западной духовности, даже несмотря и на смиренность отдельных христиан. Источник идеи подражания Христу восточные богословы видят в Западном антропоцентризме, следотовательно, в попытках основой или началом начал считать не Бога, но человека. Ведь подражение всегда допускает, что человек первым начинает идти за другим; что он движется по направлению ко Христу, словно Христос живет где-то по ту сторону человека. Восточной Цекви это чуждо. Поэтому в своих аскетических практиках она и не поддерживает идею подражания Христу.

Однако неприятие идеи подражания Христу отнюдь не означает, что Восточная Церковь не знает того созревания и возрастания во Христе, о котором говорит св. ап. Павел (ср. Еф. 4, 13-15); того болезненного рождения в муках, пока «не изобразится» в нас Христос (ср. Гал. 4, 19). Восточная Церковь очень хорошо знает, какие изменения происходят с человеком живущим во Христе и в своей практике всячески способствует этому изменению. Однако все это осуществляется по-другому. Для Восточной Церкви Христос не пример для подражания, но первообраз человека. Различие в том, что пример или образец носят нравственный характер, а первообраз – онтологический. Пример побуждает нас подниматься выше, идти за ним, подражать. Первообраз же сам нисходит в нас и раскрывается там, пронизывая все наше бытие. Пример живет рядом с нами. Первообраз живет в нас, в глубинном основании нашего бытия. Примером для нас служит пресвятая Божия Матерь Мария: это Восточная Церковь явно подчеркивает. Но Христос для нас больше, нежели пример: Он наш первообраз. Марии мы можем подражать, однако во Христе мы должны жить, ибо Христос присутствует не рядом с нами, но в нас как носитель нашего бытия: мы созданы Им и для Него (Кол. 1, 15-17; 3, 10); мы Им держимся не только морально, но и онтологически. Поэтому это созревание и возрастание во Христе, если мы назавем его 'подражанием' и начнем осуществлять, следуя примеру добродетелей Христа, приобретет слишком морализированный и черезчур психологизированный характер.